КАЛЕНДАРЬ ОХОТНИКА. Сентябрь-декабрь

Благовещение Пресвятой Богородицы

 

 

 

Лестница
Году в пятьдесят четвертом или в пятьдесят пятом отец ездил по службе в Калининградскую область и, вернувшись, рассказывал матери о поездке. Рассказывал при мне, справедливо полагая, что некоторые подробности не будут поняты мною по малолетству. Я и не понял тогда. Но память, оказывается, запечатлела. Для чего-то понадобилось...

Подробнее

Легковую машину, в которой отец ехал по шоссейке, остановил человек с красной книжечкой и попросил подвезти до какого-то населенного пункта. Дорогой разговорились, человек выяснил все, что его интересовало (люди с красными книжечками имели тогда на это полное право), а потом рассказал, что и сам он — москвич, но с тридцатого года в столице не бывал... Дальнейшие его откровения представляются мне труднообъяснимыми: то ли обида его была столь велика, что пересиливала и страх, то ли наступившее время казалось совсем безмятежным, то ли они с отцом крепко выпили, то ли — все это вместе, однако чекист сообщил, что из Москвы его убрали «за лестницу».
В день гибели Маяковского он — в ту пору молодой солдатик или курсант — дежурил на Лубянке и в числе первых прибежал к месту трагедии — квартира поэта была рядышком, по соседству. И видел лестницу, приставленную к окну с торца дома. Потом, когда он вернулся из квартиры на улицу, лестницы уже не было. Между тем, окно располагалось очень высоко, и стремянка была столь длинной, что одному человеку ее уж точно было не унести. В тот же день он написал отчет, в котором высказал предположение, что неизвестные могли проникнуть в дом по этой стремянке, причем их должно быть трое, а то и четверо, — и очень сильных физически, иначе эту стремянку не принести и тем более — не поставить к стене, и куда она делась потом — непонятно... И вправду, эти трое или четверо физически сильных должны были куда-то оттащить ее — куда-то совсем недалеко и там спрятать... Назавтра проницательный молодой службист высочайшим указом отправлен был в Забайкалье.
Однажды, встретившись в провинциальной командировке с бывшим сослуживцем, понял, что разбросали их по стране за злополучную лестницу. Впрочем, им еще повезло: кто-то из более опытных чекистов вообще исчез — вероятно, обнаружил не-что непредусмотренное в самой квартире.
Завершая свои краткие откровения, он сказал, что дом этот скоро взорвут или перестроят, чтобы начисто исключить возможность следственных действий.
Действительно, скоро — не скоро, а в свой час и этот дом, и «Англетер» перестроили, а дом Ипатьевых — тот взорвали.

Несокрушимая и легендарная
Ночью выпал снег, и автоматчики, садившиеся в кабину пилотов, сказали:
— Специально к вашему приезду: теперь сверху не то что человека — любой след видно, хоть заячий. Пороша...
Потом, в вертолете уже, худощавый полковник, стараясь перекричать вой турбин, втолковывал мне, что до сих пор все откладывал крещение, ждал, когда «созреет и осознает», а тут понял, что надо срочно, надо немедленно...
Ну, немедленно не получалось: мы — толпа военных и штатских — стояли в брюхе транспортного Ми-6, хватаясь друг за дружку на виражах.
Проплывали под нами предгорья с оставленными позициями: на каждой возвышенности — пулеметное гнездо, ходы сообщения. Потом появились батареи врытых в землю пушек и самоходных установок, наконец, полковник, указывая вниз, про¬кричал:
– Урус-Мартан!
Сели на окраине, возле старого сада. Несколько человек вышли здесь, и вертолет отправился дальше.
– Жена мне сколько раз говорила: «Крестись! Крестись!» — продолжал полковник. — У нас и церковь-то рядом с домом. А я все как-то... «Ты, — говорит, — к примеру, Родине присягу принес? Народ тебя одевает, кормит, а ты выполняешь свой воинский долг перед ним. Крещение, — говорит, — присяга на верность Богу, и с этого момента ты уже не просто воин, а воин Христов»...
– Мудрая у вас жена.
– Да так-то она — самая обыкновенная, но касательно веры — откуда что и берется.
Нам было по пути, однако он торопился и убежал вперед. Я шел вдоль сада, забитого бронетехникой, вдруг меня окликнули:
– Отец, ты как здесь оказался?
Солнце поднялось над горами, светило прямо в глаза и не позволяло разглядеть лица воинов, сидевших высоко на броне.
– Оказия была, — говорю, — вот и оказался.
Прикрыл ладонью глаза и перешел в сторонку,
чтобы увидеть их: один — лет тридцати пяти, другой — мальчишка.
– Отец, — сказал старший, — у тебя минутка есть?.. Я что хотел сказать: здесь быстро все понимаешь. — Он расстегнул ворот и показал крест, висевший рядом с жетоном.
Молодой следом за ним проделал то же самое.
– И еще, отец, — добавил старший, достав из внутреннего кармана сложенный вчетверо тетрадный листок. — Вот мой бронежилет.
Развернул: «Живый в помощи Вышняго...» — девяностый псалом, именуемый в народе «Живыми помочами». Я дал каждому по молитвослову, маленькому, в твердом переплете.
– То, что надо, — сказал старший. — И в карман влезает, и не помнется. А у нас и подарить тебе нечего.
– У меня есть. — Младший тоже слазал во внутренний карман и протянул мне нарукавную нашивку воздушно-десантных войск.
– Для дембеля берег, — уважительно произнес старший, — хотел домой, как положено: при всем параде явиться... Ну, ты уж напиши там на память ба¬тюшке...
И пока тот карябал что-то шариковой ручкой по нашивке, тихо объяснил:
– Я-то механик-водитель, контрактник, ачщ — пулеметчик, срочник... Сберечь бы мне его да мамке вернуть.
На память мне написали: «ОРБ» — Отдельный разведывательный батальон — и номер...
Потом в шатровой палатке я крестил троих солдат, полковника, у которого была мудрая жена и другого полковника, про жену которого, да и про самого, я ничего не ведал. Тут на нашем участке началась работа: ударили пушки, реактивные установки... Вертолеты то и дело садились неподалеку
от палаток и, пополнив боезапас, вновь отправлялись бомбить и обстреливать.
А когда мы пошли вокруг купели — таза, приставленного к буржуйке, наступила вдруг тишина: «Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся, аллилуиа», - петь легко-легко... «Вот, - думаю, - чудеса: пушки, и те замолкли»... Крупнокалиберный пулемет, правда, отстукал несколько очередей, но это для того, наверное, чтобы из-за чудесного молчания артиллерии мне не впасть в прелесть - иначе говоря, в духовный самообман.
Влетает капитан с автоматом:
– Долго вас ждать-то?
Похоже, ему нужны были крестившиеся воины.
– Мы сходим за них, — сказал один из крестных — тоже солдат.
Капитан только теперь, кажется, начал понимать происходящее:
– Не надо, оставайтесь, — и вышел.
Он дождался нас возле палатки, сказал: «Теперь у меня — все крещеные», построил бойцов, и они ушли в сторону гор.
Опускались сумерки — пора было возвращаться.
Дорогой меня нагнал бронетранспортер, остановился:
– Батюшка, у вас нет крестика? — на броне сидел веселый парнишка.
– А что ты так смеешься-то?
– Да раненого сдавали... Крови много потерял, температура — на нуле. Доктор спрашивает: «Что у тебя?» А тот: «Лоб потрогаю, — говорит, — вроде покойник, пульс пощупаю — вроде живой, ничего не понимаю». Как уж мы носилки не выронили...
– А раненый-то жив?
– Куда он денется?.. Во!.. «Корова» летит — Ми-6, значит. Вам на него?
Я кивнул и передал ему пакетик с освященными крестиками:
– Дашь ребятам, кому понадобится...
– Вот за это спасибо преогромнейшее, но вы поспешайте, а то они ночью летать не любят... Как вообще впечатление-то?
– Да у меня, — говорю, — с детства и на всю жизнь одно впечатление: несокрушимая и легендарная...
– Да-а, — задумчиво протянул весельчак, — победить нас, пожалуй нельзя... А вот предать можно...
Вертолет летел без света в салоне, без бортовых огней, слившись с темнотой ночи.