Полной противоположностью отцу был сын Грозного царь Федор Иоаннович (1557 – 1598). Известно несколько изображений этого незлобивого, кроткого и доброго государя. Вполне достоверным можно считать портретное изображение на иконной доске из Государственного Исторического музея, находившееся ранее в Архангельском соборе Кремля над гробницей Федора: худощавое лицо почти без бороды, длинный ястребиный нос и, как бы в молчаливом удивлении, приподнятые брови. Дескать, что же вы, люди? Алексей Толстой, автор пьесы «Царь Федор Иоаннович», писал о своем герое: «...Он застенчив и набожен, ему хотелось бы сходить пешком к Троице, но он боится попроситься у батюшки...»

Царь Федор Иоаннович был женат на сестре Бориса Годунова, который и управлял государством. Годунов (ок. 1552 – 1605) — незаурядная личность. Надо было иметь и ум, и хитрость, и решительность, чтобы, происходя из обедневшего дворянского рода, суметь сесть после Федора на русский престол и семь лет продержаться на нем при сильной оппозиции. Опорой Годунова была его жена — дочь опричника Скуратова Мария Малютовна. Народная молва заклеймила их убийством царевича Дмитрия, последнего сына Грозного, и нескольких бояр одного из старейших русских родов — Романовых. Бориса обвиняют даже в смерти Федора Иоанновича и в преждевременной кончине Ивана IV.

Звезда Годунова взошла еще при Грозном. Предание говорит, как однажды царь принимал высокого татарского гостя и между ними зашел спор, кто лучше стреляет из лука. Они держали крупное пари. Татарин тут же доказал свое высокое мастерство, поразив мишень. Настала очередь Ивана Грозного, который не хотел уступать и послал за своим любимым луком. Видя такое положение, за луком вызвался ехать Годунов. Через некоторое время он прискакал на взмыленном коне и бросился к царю в ноги со сломанным луком, говоря, что нечаянно упал с коня и сломал лук. Грозный, к тому времени остыв, оценил поступок Годунова, намеренно строго наказал его при госте, но с этого дня приблизил к себе и советовался с ним по самым важным делам.

В царствование Федора Иоанновича была расписана Грановитая палата Кремля, где среди других великих князей и государей был изображен сам Федор, который, сидя на троне в венце, в жемчужном ожерелье, с златою цепью на груди, держал в руках скипетр и яблоко царское; у трона стоял правитель Борис Годунов в шапке­мурманке, в верхней златой одежде. По описанию современников, Массы и Смита, видевших Годунова в 1598 году, он был «роста высокого, плечист, но ходил с трудом от подагры; волосы имел черные с проседью… Глаза его внушали страх и повиновение». Между тем Годунов был единственным из русских царей «грамотичного учения не сведый от мала», то есть совсем неграмотный, даже расписаться путем не мог.

В 1603 году, узнав, что Борис Годунов хочет женить своего сына — наследника престола Федора, — английская королева Елизавета сама вызвалась прислать ему портреты лондонских красавиц. Обе стороны обменялись портретами, но сватовство не состоялось. Борис Годунов умер весной 1605 года, а сын пережил его ненадолго: он был убит сторонниками Лжедмитрия.

Начало XVI века в русской истории нередко называют Смутным временем, а иностранцы­современники — Московской трагедией. Неурожай и страшный голод, продолжавшийся три года, унес почти треть населения страны. Назревал пожар крестьянской войны. Как часто бывало в русской истории, недоставало только руководителя, под знаменем которого объединились бы массы. Случай не заставил себя ждать. В 1601 году во владениях могущественного польского князя Адама Вишневецкого объявился самозванец. Многие историки считают, что то был беглый монах московского Чудова монастыря Гришка Отрепьев, выдававший себя за спасшегося от убийц сына Ивана Грозного царевича Дмитрия. Самозванец обещал отменить ненавистное народу крепостное право. В 1605 году он был провозглашен русским царем. Лжедмитрий I сдержал слово и включил в Сводный судебник — основной закон — статьи о разрешении крестьянам уходить от своих помещиков в Юрьев день. За это царь поплатился жизнью. Он был свергнут боярами и уничтожен. Поляки, пришедшие с самозванцем, вели себя в Москве как завоеватели. Возмущенные москвичи перебили и изгнали иноземцев. На этом история с самозванцем не кончилась. Боярский царь Василий IV Шуйский правил недолго (1606 – 1610). На смену первому самозванцу явился второй, а затем и третий. Недаром XVII век называют у нас «бунташным».

До нас дошел портрет одного из героев освободительной войны против интервентов 1612 года — князя Дмитрия Михайловича Пожарского.

Замечательный скульптурный памятник на Красной площади в Москве с емкой лаконичной надписью: «Гражданину Минину и князю Пожарскому. Благодарная Россия. Лета 1818» — является данью всеобщего уважения героям, изгнавшим иноземцев из Москвы и положившим конец Смутному времени.

В «Титулярнике» 1672 года есть довольно достоверный рисованый портрет еще одного героя войны — патриарха Гермогена. Он отказался признать самозванцев, за что был заточен в темницу. Патриарх и там не прекращал своей борьбы, рассылая по всей России призывные письма против захватчиков. Поляки уморили голодом Гермогена, но воли его не сломили.

Очень популярной личностью в войне против интервентов был молодой воевода князь Михаил Васильевич Скопин­Шуйский (1586 – 1610). В 1608 году он заключил союз со шведским королем, разбил поляков при Калязине, освободил Троицкую лавру от осады. Погиб он при загадочных обстоятельствах: внезапно занемог и умер на пиру у своего родственника князя Дмитрия Шуйского. Смерть его связывают с опасениями боярского царя Василия Шуйского (1552 – 1612) за престол, на который мог претендовать молодой талантливый полководец и дипломат.

Князю Михаилу Скопину­Шуйскому посвящены народные песни, повести, где он выведен национальным героем. Более того, в них говорится, что род он ведет от Александра Невского (1220 – 1263) и является «стеблем царского рода». Похоронен был князь как московский государь в Архангельском соборе Кремля. Позже над его гробницей был помещен портрет на доске, принадлежащий кисти безвестного иконописца XVII века.

В изображении Скопина­Шуйского тип оглавого портрета, сделанного методом высветления по основному, более темному фону, которым покрывалось лицо, находит свое дальнейшее развитие. Изограф стремится к мягкой плавности перехода тонов, исключающей резкие светотеневые контрасты на лице. Он вполне реалистично, не по­иконному, нарисовал коротко подстриженные густые волосы, попытался передать взгляд еще схематично изображенных глаз и не смог до конца справиться с губами, которые при трехчетвертном повороте нарисованы en face — прямо, и все­таки портрет отличается жизненностью, неповторимой индивидуальностью облика.

Интересно свидетельство поляка Маскевича за 1611 год о московском Архангельском соборе: «В числе других храмов замечательна еще церковь Михаила Архангела; здесь погребают царей, гробницы их не великолепны; при каждой из них находится изображение умершего, частью на стене, частью на самом гробе…» Традиция помещать над гробницами изображения усопших сохранялась очень долго. От великих князей и государей ее переняли именитые дворяне. Так, в родовой усыпальнице князей Ромодановских, в соборе села Мстера, до революции находился портрет начала XVIII века «князя­кесаря», как называл Петр I Федора Юрьевича Ромодановского (1640 – 1717), начальника сыскного Преображенского приказа. «Сей князь, — писал о «прокуроре» Ромодановском его современник вельможа Борис Куракин, — был характера партикулярного (то есть особенного). Собою видом как монстра (то есть чудовище), нравом злой тиран. Превеликий нежелатель добра никому. Пьян по вся дни. Но его величеству верной такой был, что никто другой»