Не знаю другого члена Академии художеств, кто так же, как Павел Дмитриевич Корин, несмотря на всяческие заушения власть имущих безбожников, всегда готов поставить свою высокую подпись в защиту от сноса и поругания наших национальных святынь. Каков человек в искусстве, таков и в жизни — это аксиома.

У портретов М. Горького (1932) и М. В. Нестерова (1939) мы с Павлом Дмитриевичем остановились, и он проникновенно помянул своих старших друзей и наставников: «Се бо люди крылаты!» Нестеров первым разглядел в Корине художника, благословил на учебу в Училище живописи, ваяния и зодчества. Двадцать лет спустя Горький, пригласив к себе в Италию, дал возможность в течение нескольких месяцев (в 1931 и 1935 годах) работать в музеях и соборах Рима и Флоренции, Венеции и Ассизи, Милана и Сан­Джиминьяно, а позже — в Париже и Шартре, Вене и Лондоне.

Президент Академии художеств В. А. Серов простить не может П. Д. Корину, что тот смиренно подошел под благословение Патриарха всея Руси Алексия, приехавшего на выставку. Такого в Академии художеств еще не было. А что скажут в ЦК? Святейший же самым пристальным образом вглядывался в лица «Протодьякона Холмогорова», «Схимницы», «Молодого монаха», «Нищего» — всех этих страстотерпцев­молитвенников «Реквиема» — картины о последней службе в Успенском соборе Московского Кремля перед его закрытием. «Русь уходящая» — так назвал картину Горький, задуманную Кориным. Только вряд ли согласился с ним в глубине души автор, а уж о патриархе Алексие и говорить нечего. Он бы, скорее, другое название дал — «Голгофа Руси». Осмотрев выставку, Святейший оставил запись в книге отзывов: «Павел Корин — художник милостью Божией». Так оно и есть. Нынче кто только не пишет тематические картины, но редко у кого за пологом «злобы дня» просвечивает вечность.

Павел Дмитриевич рассказывал, как он в простуженной и голодной, осажденной Москве писал свою картину «Александр Невский». Налетели немцы, словно воронье, жестоко бомбят столицу. Кругом вой, стон и скрежет. Взрывной волной вышибло окна в мастерской. Он заделал их фанерой и снова за работу.

— Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!

К живописи П. Д. Корин относится, как и его предки­иконописцы, по­монашески строго, никакой послабы себе ни в чем. Надо — и десять раз перепишет, но чтобы пота художника ни в коем разе не ощущалось в искусстве. Все должно быть без сучка, без задоринки, будто Ангел рукой мастера водил. Так деды­прадеды учили. Павел Дмитриевич ведет свое родословие от изографа села Палех, что во Владимирской губернии, Федора Корина — строгановских писем мастера XVI века. Преемство поколений для художника — живая связь времен. Понятно и его трепетное, бережное отношение к творческому наследию — будь то иконы, лицевое шитье, «чудные вельми» храмы и все, что радует душу и сердце человека. Когда картинам Дрезденской галереи, спасенным советскими солдатами, потребовалась незамедлительная помощь реставраторов, П. Д. Корин оставил свою творческую работу и несколько лет отдал восстановлению шедевров. Его любовью и искусными руками возвращены к жизни «Вирсавия» Рубенса и «Динарий кесаря» Тициана.

Мне дорог подарок Павла Дмитриевича – каталог с надписью:

Моим основным «хлебом» все больше становится фотография. Куда бы ни ехал, беру с собой старенький ФЭД и безотказный семирублевый широкопленочный «Любитель». С первым успехом меня поздравили тогда мои старшие друзья­наставники, выдающиеся фотохудожники — автор «Ленинианы» Петр Адольфович Оцуп (1883 — 1963) и Николай Иванович Свищов­Паола — автор широко известных портретов С. А. Есенина, В. И. Качалова, Н. Е. Жуковского, Н. Д. Зелинского, художника В. Н. Мешкова. Часто бывая в его скромной квартире­ателье на Петровке, имею возможность видеть, как работает над портретом старый мастер. Лицо, руки, костюм, фон, на котором изображен портретируемый, — все это имеет первенствующее значение при создании художественного образа.

— Успех портретирования, — наставлял меня Николай Иванович, — начинается с умения принять клиента, чтобы человек почувствовал доброжелательность, внимание. Тогда поза его будет естественной, лицо спокойным, сосредоточенным. Посмотрите снимки прошлого века, — продолжает старый мастер, — сфотографированы простые люди — горожане, крестьяне, но сколько в них человеческого достоинства, участливости друг к другу, внутренней красоты.

С Леонидом Ивановичем Антроповым мне довелось работать в Научно­методическом совете по охране памятников, ну а потом мы встречались в клубе «Родина», на собраниях активистов – инициаторов создания Общества охраны памятников.

Москва обязана Антропову спасением многих архитектурных достопримечательностей, и среди них в первую очередь – церкви Симеона Столпника (1676–1679) в бывшей Поварской слободе (на углу Поварской улицы и Нового Арбата). Помнится, в 60­е здесь отпевали Федора Ивановича Шаляпина. Об этом мне рассказывала дочь великого певца Ирина Федоровна, заказавшая здесь панихиду по отцу и тем навлекшая немилость на весь причт. То, что этот памятник украшает ныне Новый Арбат, заслуга вовсе не тогдашнего главного архитектора Москвы Посохина (руководившего и застройкой новой столичной магистрали). Сохранил его для Москвы Л. И. Антропов. Когда мощный экскаватор прибыл, чтобы развалить обезображенное перестройками древнее строение, Леонид Иванович залез в ковш экскаватора и не вылезал оттуда до тех пор, пока П. Д. Барановский и Г. В. Алферова не принесли приказ из Министерства культуры СССР о постановки памятника на государственную охрану.

Есть и другой подвиг у Л. И. Антропова: за полвека, с конца 1930­х годов, он собрал уникальную коллекцию – полтысячи кирпичей от снесенных памятников старой Москвы. Было это не просто, а в тридцатые – сороковые даже и небезопасно… Как­то, занятый служебными делами, Леонид Иванович опоздал к разборке дома, в котором родился А. С. Пушкин. Вечером, когда было уже темно, Антропов приехал, чтобы взять несколько кирпичей, железные сваи и спил бревна. В поисках всего этого он спустился в подвал флигеля. С фонариком в руках отыскал три маркированных кирпича ХVIІI века и кованую железную скобу. Обрадовавшись своим находкам, он бережно положил все в портфель. Когда Антропов выходил из подвала, его арестовали. Оказалось, что дворник следил за ним. Леонида Ивановича доставили в участок и учинили строгий допрос. Его обвинили в том, будто бы он знал, где находился тайник с драгоценностями хозяев дома, у которых квартировали Пушкины. Лишь к утру Антропова выпустили, избрав меру пресечения – подписку о невыезде. Ну, разве могли блюстители порядка – дворник, милиционер, следователь – поверить, что человек набивает кирпичами портфель ради науки, ради их детей и внуков, наконец…

У Никитских ворот в Москве, рядом с домом Рябушинского, где в последние годы жил Горький, стоит церковь Большого Вознесения. По преданию, в ней Пушкин венчался с Натальей Гончаровой. Однако доказать это было не просто. Дело в том, что сохранились чертежи на постройку церкви Большого Вознесения с подписью архитектора А. П. Григорьева, то есть спустя много лет после смерти Пушкина. Спор в пользу народного предания решил Л. И. Антропов. Он сделал несколько расчисток штукатурки на разных уровнях храма и по кирпичам с известным ему клеймом «МБ» установил, что церковь Большого Вознесения построена в ХVIІI веке. Центральная часть церкви во время пожара 1812 года обрушилась. Ее и перестраивал архитектор Григорьев, используя кирпичи с клеймом «ЕКБ», изготовленные после 1831 года. Следовательно, Пушкин мог венчаться в этой церкви, только в небольшом приделе, где продолжалась тогда служба. Из­за того, что народа на венчание поэта пришло много – яблоку упасть негде, – с ним в тесноте и духоте случилась череда оплошек и бед: Александр Сергеевич уронил обручальное кольцо, в сутолоке сбил крест с аналоя, и в довершение всего у него погасла венчальная свеча. Очевидцы в один голос сокрушались: недоброе предзнаменование.

Л. И. Антропова как опытного эксперта часто приглашали для решения давних московских споров. Откликался он всегда, по доброте и отзывчивости, с удовольствием. Леонид Иванович свято верил, что его кирпичи – модули знаний – будут необходимы потомкам, когда они осознают потери и решат восстановить порушенное: дом, где родился Пушкин, Красные ворота, пантеон героям войны 1812 года – храм Христа Спасителя. Верил в это и Петр Дмитриевич Барановский и гордился гражданским подвигом своего друга, жизненным правилом которого стали слова из духовной грамоты церковного и политического деятеля ХVI века преподобного Иосифа Волоцкого: «Да не будем осуждены за беззаботное и ленивое пребывание в нынешней жизни».