Она вынырнула из зарослей барбариса и молнией метнулась вдоль оврага в сторону гор, маскируясь среди кустиков полыни, лобастых камней. Её появление было так неожиданно, что я даже не успел вскинуть ружьё.

Интересно, что там делал зверёк?

Через десяток шагов я был уже на месте. На галечнике возле зарослей барбариса ветерок перебирал дымчатые перья горной куропатки — кеклика.

«Неплохой завтрак», — отметил я.

Выпавший накануне снежок слепил глаза. Я зажмурился. Ямочки следов, слегка стушёванные позёмкой, уводили к сумрачным скалам. Я решил проследить по ним путь каменной куницы.

Этот зверёк не редок в горах Средней Азии. К зиме его шубка — светло­дымчатая — становится гуще, а, значит, теплее. Грудку каменной куницы украшает белое пятнышко. За это отличие некоторые охотники называют её белодушкой. Лапки и хвост зверька темноватые. Такой «маскхалат» помогает ей охотиться за птицами и мелкими грызунами. Но и сама она становится не редкой добычей местных охотников. Например, таджики охотятся на куниц так: находят два плоских камня. Ставят между ними сухую палочку­сторожок, начинённую кусочком мяса. Стоит потянуть обманутой белодушке наживку, сторожок падает, и зверёк оказывается в плену…

Однако на сей раз трофей для меня был не так важен, как жгучее охотничье любопытство: куда так внезапно пропала белодушка?

Ярко, не по­зимнему, сияло солнце. Морозец пощипывал щёки. Я медленно брёл по следам, извилисто петлявшим между голышей, гранитных валунов. Иногда я останавливался. Любовался заснеженными вершинами, тёмными арчовниками. Пытался уловить хотя бы какие­нибудь живые звуки: плеск ручья, крик ворона или писк скалистого поползня… Тщетно! Белое безмолвие.

«Недели две такого существования, и вовсе можно одичать, превратиться в снежного человека», — невесело подумал я.

Вскоре узкая тропа подвела меня к скале. Я прислонился к яблоне­дичку, невесть как оказавшейся здесь, перевёл дыхание. И тут, к великому своему удивлению обнаружил, что следы оборвались… Ни слева, ни справа, ни впереди… Не могла же белодушка исчезнуть просто так, юркнуть в щель, наконец, провалиться сквозь землю?.. Чистая скатерть снега. Я стал растерянно озираться по сторонам.

И вдруг мой взгляд скользнул по вершине скалы, огромным козырьком нависшим надо мной. В расщелине сидел молодой беркут. Взъерошенный, он насторожённо наблюдал за мной: что, мол, внизу делает человек с ружьём?..

Я осторожно приподнял бинокль, висевший у меня на груди. В окулярах во всей красе проявился пернатый пират: ага, точно, молодой! У старых не бывает на конце хвоста так чётко выраженных бело­чёрных перьев… Сверлящий взгляд, массивный загнутый клюв… Под острыми когтями его обреченно трепыхалась… куница.

Я закричал, замахал кулаками. Беркут нехотя снялся с места, замахав «пальцеобразными» передними маховыми крыльями и полетел к соседней скале. А вместе с ним отправилась и белодушка, чей путь оборвался так внезапно.

История эта давняя. Она передаётся из уст в уста в семье Рябовых вот уже около века. Хвост её тянется в далёкую Ургу — маленькое селенье на берегу Арала. Но, увы, сейчас там — ни моря, ни посёлка нет. Только песок, верблюжья колючка да лихой ветер… А тогда в Урге жили уральские казаки, потомственные рыболовы и охотники. В те годы рыбы в воде и дичи в тугаях в тамошних краях было немеряно.

Однажды братья Рябовы — Иван и Алексей отправились охотиться на кабанов. Хлопцы молодые, крепкие, азартные. Однако охотниками они были ещё не опытными. Полдня пробродили впустую по тропинкам, ноги стёрли «от пяток до ушей», но зверя так и не добыли. Следы встречались, деревца с редкими белёсыми почёсами, а самой чушки — нет.

Зато на одной из тугайных полян братьев ждала настоящая удача! Вся поляна была словно перепахана. А посередине в луже крови валялся огромный поверженный секач. От вывороченных синих внутренностей вверх карабкался слабый парок. Кусачий ноябрьский морозец особенно «подчёркивал» его.

Верная примета — туша свежая! В это время года между матёрыми кабанами случались частые поединки. Вот братья и подумали, что один из них в такой борьбе и поплатился жизнью.

Иван и Алексей, потеряв всякую осторожность, принялись охотничьими ножами вырезать лучшие куски. И всё равно какое­то тревожное чувство охватывало хлопцев: казалось, что кто­то невидимый зорко наблюдает за ними из­за кустов. Охотники время от времени оглядывались по сторонам, но вокруг никого не было. Тишина. Только две вороны в небе сумасшедше каркали и падали, заламывая крылья, над тростниками.

Братья наполнили мясом брезентовые рюкзаки, а остатки засыпали палой листвой, чтобы завтра вернуться сюда на рассвете… Затем они взвалили добычу на плечи и направились, было, домой. Но, пройдя с два десятка шагов, Иван нерешительно остановился.

— Алексей, — сказал он. — Там ещё осталась… Целая лопатка… Может, и её прихватим?..

— Тяжело будет, не дотащим, — брат смахнул со лба капельки пота.

— Что ты, своя ноша не тянет! А то к утру от кабана может ничего не остаться. Золотые собаки слопают. «Золотыми собаками» Иван, шутя, называл шакалов.

Иван знает, что говорит, он старше. Братья вернулись. Опустили рюкзаки и ружья на сухую траву. Снова склонились с ножами над кабаном…

И тут редкие тростники впереди чуть колыхнулись. Иван и Алексей подняли головы на шорох. В просветах мелькнул огнисто­полосатый бок незнакомого зверя. Он остановился, нервно хлестнул хвостом и сердито прорычал. Сверкнули вершковые клыки.

«Не тр­ронь», — послышалось в угрожающем рыке.

— Спа­а­сай­ся­я! — в голос крикнули братья и, побросав ножи, кинулись в сторону просёлочной колеи.

Дома Иван и Алексей подробно рассказали о случившемся отцу Евлампию Кузьмичу Рябову, старому охотнику.

Он внимательно выслушал сыновей и горько пожурил:

— Братцы, считайте, что вы родились на свет второй раз. Этот кабан принадлежал тигру, добытым им в честном поединке. А вы позарились на чужое добро.

Алексей укоризненно глянул на брата и передразнил:

— Лопатка… Своя ноша не тянет… Не жадничал бы и дотянули…

Наутро братья с отцом Евлампием Кузьмичом, прихватив охотничьих собак, отправились в тугаи.