Весной начались паводки, заливая гнёзда многих болотных птиц. Никифор еле успевал собирать утиные яйца. Те, что удавалось спасти, егерь раздавал соседям. Они подкладывали яйца под домашнюю птицу. Соседи всегда помогали Никифору в сильную водополицу, не давали погибнуть будущему потомству озёрных дикарок.

Егерь подложил и под свою крякву несколько яиц. Вскоре из семи яиц дикой серой утки вывелось только два утёнка. Они были меньше домашних. И хотя тёмные полоски на спинках их выделяли от остальных, мама­утка приняла малышей за своих.

Никифор по писку сразу определил, что один приёмыш селезень, а другой — уточка. Опытные егеря знают, что утёнок издаёт односложный звук, а уточка — двусложный.

Через день мама­утка повела потомство знакомиться с озером. Оно находилось недалеко от домика егеря.

Первыми шлёпнулись в воду дикие утята. Их смелости даже удивилась мама­утка. Она замахала крыльями, обеспокоенно закрякала. Вслед за дикими утятами в воду попрыгали и другие малыши. Инстинкт сородичей оказался сильнее домашних привычек!

Вместе с мамой­уткой утята поплыли в сторону зарослей кувшинок и роголистника, поближе к траве­шелковнику и тинке. Учиться нырять и добывать самостоятельно корм.

Плескала вода, шуршала осока, текло время. С рассвета и до заката кряква с утятами пропадала на озере.

К полудню раздавался знакомый голос хозяйки: — Ути­ути­ути! — и всё беспокойное семейство выбиралось на берег. Жадно прямо из рук Никифоровой жены утята хватали клювами отруби, картофельные очистки и другие вкусности.

Наевшись досыта, они взбирались на какой­нибудь бугорок и грелись на солнышке.

Иногда малыши резвились в стороне от строгой мамы­утки. Бегали друг за дружкой, спотыкались, падали… Или выискивали в траве что­нибудь съедобное.

Несчастье на утиное семейство свалилось внезапно. Именно свалилось. И не откуда­нибудь, а с неба.

Было ослепительное летнее утро. Кряква с утятами паслась в неглубокой заводинке. Здесь было много водорослей. И тут, словно туча, из­за гривы белёсых тростников появился болотный лунь, страшный враг пернатых. Среди утят начался переполох. Мама­утка крутилась вокруг них, била по воде крыльями и громко крякала, в любой момент готовая заслонить собой малышей.

Никифор всё это увидел издалека, мигом кинулся к домику за ружьём, но не успел. Как ни старалась мама­утка отбить утят от коварного хищника, всё же крючконосому удалось выкрасть одного утёнка.

Ещё с берега егерь заметил на воде раненную крякву. Вокруг неё собирались утята.

Никифор ловко запрыгнул в лодку­плоскодонку и, оттолкнувшись шестом от мостков, поплыл на выручку к уткам. Крякву егерь легко поднял с воды. Она даже не сопротивлялась. Головка её была ранена болотным лунём, кровоточила.

Когда Никифор опустил маму­утку в лодку, утята внезапно испугались и прыснули в разные стороны, поднимая фонтанчики брызг. Пришлось завязать бечеву за лапку кряквы, и так по воде осторожно тянуть её к берегу. Только тогда утята­хлопунки собрались вместе и поплыли следом за отважной мамой­уткой. На этот раз среди малышей не хватало лишь одного дикого утёнка, будущего селезня. Его­то и успел подкогтить болотный лунь.

В домике жена Никифора смазала рану кряквы мазью и выпустила в загончик. Вскоре рана затянулась и мама­утка, как ни в чём не бывало, снова повела утят­хлопунков к синей полоске воды. Только с этих пор под приглядом егеря они не заплывали далеко, а кормились близ мостков. Здесь зелени было поменьше, но безопаснее.

...Вместе с туманами и холодными росами незаметно к заказнику подкралась осень. Утята выросли, заметно окрепли. А дикая серая уточка встала на крыло. Она иногда отрывалась от братьев и сестёр, и улетала кормиться на дальние плёсы, поближе к вольным сородичам. Свои же утки уже не были такими дружными и сплочёнными, как раньше.

В небе всё чаще стали появляться стаи перелётных птиц. Высоко под сумрачными тучами, выстраиваясь в привычные треугольники, тянули голенастые птицы. Их негромкая журчащая перекличка тревожила домашнюю живность, а людей — заставляла невольно запрокидывать затылок. Кто там летит? Куда? Зачем? Небольшими стаями низко над тростниками проносились табунки уток с характерным свистом крыльев. Наступающие холода с каждым днём подгоняли птиц: гусей, цапель, колпиц, куликов… Перелёт продолжался и ночью.

Серая уточка заметно погрустнела. Она всё чаще посматривала вверх на тающих за горизонтом птиц. Пыталась подняться за ними, но, помахав крыльями, оставалась на месте.

В один из светлых осенних дней на дальний плёс села небольшая стайка уток. Серая уточка заметила родных товарок. Постояла, постояла и… рванулась в небо. Через минуту­другую она опустилась рядом со стайкой.

Утолив голод на мелководье и немного отдохнув, утки, как по команде, снялись с места и взяли курс в сторону остывающего солнца.

В этот вечер Никифор, закрывая птичник, впервые не досчитался дикой уточки.

Прошла зима­лежебока, отсвистела метелями. Замелькали на оттаявших кочках жёлтые огоньки мать­и­мачехи. Оттаяло озеро. И однажды тёплым весенним днём возле мостков опустились две утки. Одна из них тщательно почистила перья, отряхнулась, посмотрела по сторонам и вдруг… направилась к домику Никифора.

Вскоре из птичника раздался призывный голос дикой уточки: «Кре­кре­кре!» Красавчик­селезень, с изумрудной грудкой и с зеркальцами на крыльях, не стал ждать долго себя. Он уверенно двинулся на зов любимой подруги.

...Признаться, я ни разу до недавнего времени не видел живую дрофу­красотку. Ни в солончаках за Сырдарьёй, ни в пустынных предгорьях Нураты, где она обитала в большом количестве до первой половины прошлого века. Там и пищи для дрофы­красотки было вдоволь: жуки, саранчовые, по весне — молодые побеги трав. А потом люди стали осваивать целинные земли, отары овец выщипывать злаки на исконных местах обитания этих птиц. Климат стал постепенно изменяться, да и браконьеры продолжали истреблять дрофу­красотку. И, как следствие, всех этих бед, степная пава стала малочисленной. Орнитологи мне сказали, что эта гордая и осторожная птица никогда не приживается в неволе. А сейчас её и вовсе занесли в Красную книгу. И правильно сделали.

Правда, ранее я видел дрофу­красотку на картинке. Красивая птица — с чёрными и белыми полосами на крыльях, лапы высокие — между ними запросто гусь пройдёт. А сама она какая­то пепельная. Это природа создала дрофу­красотку, наверное, так, чтобы она могла спрятаться среди кустиков полыни, в ямках или среди камней.

Пробегут рядом лиса­караганка или шакал — и не сразу увидят. Да и небесным хищникам — беркуту, орлу­ягнятнику сверху трудно разглядеть: где там камень, а где птица?

А вот от человека дрофа­красотка не смогла уберечься. Раньше они ходили на водопой к какому­нибудь кислому болотцу целыми табунками. Будто маленькое стадо овечек двигалось. Вот тут­то их и подстерегал человек. И не обязательно с ружьём. Били Дудака или Джека (так ещё зовут дрофу­красотку) палками. Ведь она больше бегала, чем летала. Причём, почуяв опасность, старалась скрыться, низко пригнув голову к земле, виляла из стороны в стороны и при этом развивала скорость до сорока километров. За это дрофу­красотку иногда называют ещё Вихляем.

— В начале семидесятых годов, — рассказывал мне егерь Никифор, — дрофа­красотка ещё встречалась за Арнасаем, да случилась беда…

— Браконьеры? — вопросительно посмотрел я на него.

— Если бы, — с какой­то безнадёжностью в голосе вздохнул егерь, — дело пострашнее…

… Кончался последний месяц весны. Степь выгорела. Солнце висело высоко. Вдруг среди бела дня небо потемнело. Откуда­то с горизонта показалась холодная клочковатая туча. Вот она поравнялась с озером. И тут по воде, по земле и по крыше мазанки застучали с неба стеклянные шарики. Они не таяли, а как­то смешно подпрыгивали по накатанной дороге.

Никифор, стоя на подворье, понял, что это град. Подумал, быстро закончится, а вышло наоборот. Прямо на глазах градины начали «расти». Только что бывшие размером с горошину, они превратились в голубиное яйцо, а потом и больше…

Куры с громким кудахтаньем еле успели умчаться в сарай. Пёс Курок улизнул в конуру.

Стоять на дворе стало опасно, и егерь, накрыв голову фуфайкой, кинулся в спасительную мазанку. Стёкла её уже были побиты.

«Каково сейчас бедным птицам и животным…» — с тревогой подумал Никифор, ощупывая затылок, по которому угодили «небесные камушки».

Но вот туча постепенно уползла к горизонту. В небе, будто виновато, выглянуло солнце. Кажется, и оно ахнуло, увидев, что содеял град…

Несколько дней егерь с помощниками собирали вокруг дома, на озёрных островах и в степи, убитых градом зайцев­толаев, сусликов, уток, гусей, даже пару лебёдок, и тут же закапывали.

Но, кажется, больше всего досталось дрофам­красоткам. Они оказались самыми уязвимыми: ведь в степи спрятаться негде, не подо что…

В одной ямке Никифор поднял за крыло огромного красавца­дрофича, и сердце его ёкнуло. Под ним, оказывается, лежали два крупных птенца. Они были ещё живы.

Егерь отошёл в сторону, снял с пояса сапёрную лопатку и закопал отважного дрофича. «Себя не пожалел, а птенцов спас, — подумал он. — Видимо, не только среди людей встречается благородство…»

Что стало потом с малышами — егерь не знает. Но спустя несколько лет после этих печальных событий он пригласил меня к себе.

Рано утром мы вышли в степь. Возле заброшенного колодца Никифор сунул мне в руки бинокль и сказал:

— Смотри!

Я навёл два стеклянных глаза на сопку, густо крапленую маками, и разглядел дрофича. Вытянув шею, он смотрел куда­то в сторону восхода солнца. Птица, которую я видел в бинокль, словно на ладони, показалась мне такой же красивой, как когда­то на картинке. Нет, не такой, а намного красивее! Её распушенный чёрно­белый воротник скрывал заброшенную назад головку, а тело резко раскачивалось влево­вправо. Была весна. Дрофич токовал, а где­то, должно быть, наблюдала за ним самочка. Совершалось таинство, после которого через месяц­другой должно появиться новое потомство осторожных и симпатичных птиц. Вот и довелось мне, наконец, встретить степную паву!

Никифор потом горячо уверял, что этот дрофич — потомок тех двух птенцов, которых он когда­то спас.