ыло время, когда путь в Троице­Сергиеву лавру начинался с поклона на Соборной площади Московского Кремля. Далее паломники шли мимо Чудова и Воскресенского монастырей, а затем, сняв шапки, выходили через Спасскую башню на Красную площадь. В наше время этот ритуал проделать нельзя, ибо проход через Спасскую башню для народа закрыт. Именно поэтому мне пришлось испросить у молодцеватого постового разрешения – нет, не пройти – только лишь коснуться кованых врат Спасской башни. Повернувшись, я оглядел многолюдную Красную площадь, мысленно прочитал «Отче наш» и, поправив свою паломническую котомку, пошел к Троице, чтобы поклониться преподобному Сергию Радонежскому – игумену и начальнику всея Руси, вдохновителю Куликовской победы. Святой старец Сергий имел редкостный дар, так нужный в наше время: в тихой мудрой беседе он мог примирить самых строптивых забияк и спорщиков. Загодя, до рокового срока, он обошел всю центральную Русь и заручился поддержкой удельных князей на битву своего духовного сына – великого князя Московского Дмитрия Ивановича с ненавистными завоевателями. Нравственный авторитет Сергия был необычайно велик. Будучи в Нижнем Новгороде и получив от князя отказ участвовать в битве с ордынцами, Преподобный приказал закрыть все церкви в городе. Утром горожане, придя помолиться и узнав о решении князя, с негодованием направились к его хоромам. Испугавшись, князь уступил настоянию Сергия. В истории Древней Руси много ярких событий, но Куликовская победа стоит особняком, имеет даже не европейское, а мировое значение. «Поиди противу безбожных, и, Богу помогающу ти, победишь, – предрек Сергий князю Дмитрию, – и здрав в свое Отечество с великими похвалами возвратишься». И произошло все так, как предначертано было свыше. С тех пор неспешно минули века, и народ, с любовью чтя святого Сергия, проторил к нему дороги со всех концов необъятной России....

Я – паломник со стажем. Еще в университете, на искусствоведческом отделении исторического факультета, сорок с лишним лет тому назад, начал свои паломничества, изучая памятники русского национального зодчества и искусства. По России походил и поездил вдосталь. Из 1107 дореволюционных монастырей посетил едва ли не добрую треть. В Троице бывал многажды, но тут был повод особый – в 1992 году я готовил к изданию сборник к 600­летию преставления преподобного Сергия Радонежского и решил пройти пешком по Троицкой дороге от Кремля и до самой лавры.

Прежде я ходил и ездил по монастырям с целью отснять на фото­ и кинопленку руины и самую мерзость запустения некогда людных обителей в надежде, что мои материалы пригодятся, когда придет время поднимать из пепла и небытия наши святыни – будь то Ивановский и Абалакский монастыри под Тобольском или Улеймы под Угличем. В этот раз фотоаппарат можно было и не брать, ибо то, что порушено на древнем пути к Троице, – порушено сверх всякой меры усердно, так что и следа не осталось от былых ориентиров для паломников. Какой дорогой ни пройти от Кремля – одни пустыри и скверы да еще общественные туалеты на месте храмов и часовен. Я не преувеличиваю. Взять, к примеру, Ильинку – прямоезжую дорогу от Спасских ворот Кремля к Троице. Всех уничтоженных святынь на этой улице и ее продолжении – Маросейке и Покровке – называть не стану. Помяну лишь две, но самые главные – церковь Николая Чудотворца «Большой Крест» в конце Ильинке, там, где ныне пустырь, и церковь Успения на Покровке, где разбит чахлый скверик. Обе церкви построены в стиле нарышкинского барокко в конце XVII века и входили в антологию шедевров мирового зодчества.

А. Г. Достоевская в своих «Воспоминаниях» оставила интересное свидетельство: «Проезжая мимо церкви Успения Божией Матери (что на Покровке), Федор Михайлович сказал, что в следующий раз мы выйдем из саней и отойдем на некоторое расстояние, чтобы рассмотреть церковь во всей ее красе. Федор Михайлович чрезвычайно ценил архитектуру этой церкви и, бывая в Москве, непременно ехал на нее взглянуть. Дня через два, проезжая мимо, мы осмотрели ее снаружи и побывали внутри»*.

Успение на Покровке и «Никола Большой Крест», которыми восхищались Пушкин и Лермонтов, Гоголь и Достоевский, были снесены вместе с часовней, поставленной во имя Сергия Радонежского (в конце Ильинки, у Троицких ворот Китай­города), чтобы уж окончательно забылась дорога, которой пять веков ходила на поклон к Троице Москва и вся молящаяся Россия.

Организатор и первый директор музея­заповедника «Коломенское» архитектор­реставратор П. Д. Барановский рассказал мне как это происходило.

Вечером, в канун намеченного сноса святынь, в музей поступила телефонограмма такого примерно содержания: «Завтра в порядке реконструкции Москвы будет снесена церковь “Никола Большой Крест”. Просим прибыль для отбора необходимых экспонатов в ваш музей». Рано утром Барановский на телеге поехал в центр «отбирать» древние закладные плиты, резные белокаменные наличники, другие детали архитектурного декора от «Николы Большой Крест». То же самое было и при разборке церкви Успения на Покровке. Переулок, названный в честь гениального зодчего П.И. Потапова, остался, а церковь Успения – шедевр, равного которому нет в русском зодчестве конца XVII века, – уничтожили. Все, что можно было спасти, Барановский свозил на транспорте в одну лошадиную силу к себе в музей и складывал в подклете церкви Вознесения в Коломенском. Время было серьезное. Памятники Отечества крушили, рушили без разбора. Бывало, в день сносили несколько шедевров. Барановский иногда приезжал в надежде «отобрать» для музея что­либо ценное, а перед ним лишь столбом стояла пыль от взорванного памятника.

Так было и с Чудовым монастырем в Кремле, основанным митрополитом Алексием в 1365 году, в канун Куликовской битвы. Сюда, в Чудов монастырь, незадолго до смерти митрополита Алексия приходил преподобный Сергий Радонежский. Казалось бы, надо как зеницу ока беречь Чудов монастырь, не раз служивший местом важнейших событий в жизни Руси. Отсюда происходил беглый инок, ставший самозванцем Лжедмитрием. Здесь был насильственно пострижен в монашество царь Василий Шуйский. В подвалах Чудова монастыря в 1612 году голодной смертью умер патриарх Гермоген, не покорившийся интервентам и призывавший народ к восстанию. Именно сюда пришли освободители Москвы во главе с Мининым, которого подвигнул к подвигу трижды являвшийся ему во сне святой Сергий. Но какое дело было до преданий и легенд всем тем, кто занес руку на народные святыни!.. Чудов монастырь, как и сотни других памятников Москвы, был стерт с лица земли. Причем сделано это было не только предательски, но и с особым изуверством. Перед тем как взорвать главный монастырский собор во имя Чуда Архистратига Михаила в Хонех, группе художников во главе с П. Д. Кориным было разрешено снять со стен вместе со штукатуркой древние фрески. Их уложили в специально изготовленные ящики, с тем чтобы вывезти и смонтировать для экспозиции в каком­либо музее. В один из дней, когда Павел Корин работал в своей мастерской, туда, рыдая, вбежал художник­реставратор С.С. Чураков. В течение нескольких минут Корин и его жена не могли ничего понять и добиться от Чуракова внятного ответа. Потом все прояснилось. Оказалось, что собор Чудова монастыря взорвали на зорьке, когда Москва еще спала, и приготовленные к вывозу древнейшие фрески погибли.

По этой же схеме был уничтожен и Казанский собор на Красной площади, построенный по обету Дмитрием Пожарским в честь освобождения Москвы от интервентов. В храме этом позже служил протопоп Аввакум, и уж он­то свято веровал и не забывал напоминать москвичам о заступничестве за них перед престолом Господа Бога святого Сергия Радонежского. В конце 1920­х годов П. Д. Барановскому было поручено произвести научную реставрацию Казанского собора и вернуть ему первоначальный вид. Спустя некоторое время после завершения реставрационных работ собор был стерт с лица земли, а на его месте открыли общественный туалет.

Всю свою долгую жизнь (а прожил П. Д. Барановский 92 года) он верил, что наступит время, когда восстановят Казанский собор. Умирая, он передал проект реставрации собора своему ученику О. И. Журину. Теперь, слава Богу, собор воссоздан, и Олег Игоревич за свою многолетнюю, многотрудную работу как архитектор­реставратор был удостоен в 2009 году почетной награды Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Хочется надеяться, что придет черед восстановлению храмов «Никола Большой Крест», Успения на Покровке и других памятников, бывших вехами на пути паломников из Кремля в Троицу…

Памятуя о былом, прошел я по Покровке, вышел на бульварное кольцо и, повернув налево, двинулся в сторону Сретенки. Маршрутов, которыми добирались до Троицы, миновав Китай­город, несколько. По пути в храмах прежде не раз можно было встретить приделы во имя святого Сергия Радонежского.

В старые времена в Москве насчитывалось свыше 800 храмов. В большинстве из них было по нескольку приделов, как бы маленьких церковок внутри большого храма, на всю Москву целых сорок сороков. Сергиевских приделов уцелело и дошло до нашего времени – единицы. Воинствующие безбожники особенно усердствовали, когда имели дело с Сергиевскими церквами, приделами и часовнями.

В самом конце Сретенки стоит церковь Троицы в Листах (и ее восстановил О. И. Журин). Три четверти века назад неподалеку высилась знаменитая на всю Россию Сухарева башня. Свое название она получила по имени полковника Лаврентия Сухарева, который во время стрелецкого бунта остался верен Петру I и сопровождал юного царя в пору бегства в Троице­Сергиеву лавру. В честь спасения от козней своей сестры царевны Софьи Петр I наряду с Сухаревой башней построил в московском Высоко­Петровском монастыре в 1690–1694 годах трапезную церковь Сергия Радонежского, которого считал своим небесным покровителем. Во всех походах Петра I сопровождал образ святого Сергия, написанный на доске от гроба Преподобного…

Перейдя шумное Садовое кольцо, я по привычке заглянул в историко­краеведческий музей, размещавшийся в старинном уютном особнячке, что в самом начале бывшей 1­й Мещанской улицы (проспект Мира, 14). Мне немало приходилось бывать в такого рода музеях. Они без шума и помпы делают свою важную просветительскую работу. В день моего посещения музея общество «Радонеж» в выставочном зале на первом этаже знакомило посетителей с творчеством современного иконописца Г.Н. Иващенко (ныне протоиерей Георгий). Больше всего запомнилась икона «Иоанн Лествичник» – своеобразное «умозрение в красках» на тему «Лествицы» – о восхождении человека по духовным ступеням к Истине. Для вящей убедительности художник написал и самою лествицу, и тех, кто взбирается по ней в Горний град. Большинство, конечно, срываются и летят в преисподнюю – грехи не пускают. Не знаю, как для других, а для меня не то что первые ступени – даже подходы к лествице были окольными, непростыми.

Сознаюсь, получив аттестат зрелости, я путем и перекреститься­то не мог, а кто такой Сергий Радонежский, и подавно не знал. Оправданием может служить лишь то, что учился я вне дома, в далеком Ташкенте, и аттестат получил вскоре после войны. В своем незнании я не был одинок. Думаю, что и многие мои преподаватели не знали о преподобном Сергии. Тогда на устах было другое имя и одна на всех «икона»... Понадобилось много лет, чтобы, отслужив в армии, уволившись в звании капитана и поступив на исторический факультет МГУ, я приблизился к лествице. А теперь вот исполнял обет – шел пешком, как исстари велось, к Сергию…

Собственно, дорога к Троице проторена мною давно. Теперь я, образно говоря, соединяю пройденные отрезки в лествицу.

В конце 1­й Мещанской, свернув влево, можно выйти к одному из древнейших памятников Москвы – церкви Трифона в Напрудном. И этот шедевр зодчества своим спасением обязан П. Д. Барановскому, первым из ученых составившему подробную историческую справку о нем, с указанием имен писателей, исследователей, военачальников, великих князей и царей, побывавших под этими священными сводами.

Напоминанием о древнем пути в Лавру служила до недавнего времени церковь Троицы в Капельках (1719), стоявшая на углу 1­й Мещанской улицы и Капельского переулка. Когда­то поблизости находились Троицкие ворота с заставой при них. Здесь Москва заканчивалась. Кругом были сады, огороды, пруды, мельницы, храмы, о которых можно сказать словами Твардовского:

Ни мельниц тех, ни колоколен

Давным­давно на свете нет.