В поисках поздних грибов брожу я осенней тайгой. Заодно любуюсь лиственницами, липами, осинками… Деревья отсвечивают лимонной невесомой листвой. Подхваченные ветром, они порхают над головой сказочными птицами. Отвлекают грибника, взгляд завораживают. Вскоре гибкая тропинка «выталкивает» меня на просторную солнечную поляну. Здесь ветра почти нет и таинственно, тихо. А вот и подходящая «табуретка» — старый пень. Можно отдохнуть.

Опускаю под ноги корзину с лучистыми грибочками, и плюхаюсь на мягкий полусгнивший спил. Делаю два­три глотка горячего чаю из термоса и начинаю чувствовать, что на поляне я не один. В метрах двадцати под тополем, гигантской свечой взметнувшимся в синеву, искоркой мелькнул крохотный зверёк, похожий на белку. Он внезапно остановился, встал столбиком на задние лапки и стал озираться по сторонам. Я замер, притворился деревом. Полминутки мне хватило хорошо разглядеть незнакомого зверька. Пепельная спинка его была разлинована продольными полосками, а хвостик напоминал ламповый ёршик.

Ну, конечно же, это была никакая не белка, а таёжный зверёк — бурундук!

Осмотревшись вокруг, он стал суетиться, быстро­быстро сгребать невидимыми коготками тополиные листья в пирамидку. Интересно, зачем ему это? Не хатку же зимнюю утеплять? Рановато ещё. От любопытства я даже затаил дыхание.

Вот бурундук, наконец, сложил пирамидку. Обошёл её по сторонам, остановился и вдруг передними лапками, подхватив охапку листьев, что было сил, подкинул вверх. Они закружились каруселью, тонко зазвенели в сентябрьском воздухе. Сухие листья тополя, «прокалённые» скупым таёжным солнышком, особенно музыкальны. Чудо — листья поют! И бурундук застыл, навострил ушки, прислушался. И хвостик­ёршик его смешно встопорщился, стал напоминать антеннку.

Когда листья, опустились на сухую ветошку трав, зверёк с удовольствием повторил свой номер. И третий раз повторил, и четвёртый, очарованный осенней мелодией…

«Меломан», — подумал я с улыбкой про зверька.

Сколько бы ещё продолжалась забавная игра бурундука с листьями, неизвестно, но тут, откуда ни возьмись, появилась сойка. Она оглядчиво закружилась над поляной, заметила меня и неистово заверещала. Это был сигнал тревоги, и бурундук в мгновение ока скрылся в кустах дикого смородинника.

А я встал, поднял корзину с грибами и направился, было, в деревню. Однако в последний момент подошёл к месту, где только что играл бурундук, и взял несколько сухих тополиных листьев. На память о замечательной солнечной поляне, которая познакомила меня с забавным зверьком бурундуком.

Ходил я по тувинской тайге и летнюю ягоду смородину собирал. Одну ягодку кладу в рот, а горсть — в корзину. Когда корзина наполнилась, решил отдохнуть. Сел на буреломную сушину и за солнцем наблюдаю, как оно в лиственницах купается. И тепло мне так стало, что не заметил как уснул.

Проснулся я от неясного шороха и крика сойки. Посмотрел по сторонам и увидел у крайнего куста необычного зверька, чуть меньше белки. Спинка его была разлинована дымчатыми полосками. Я даже посчитал их: ровно пять полосок. А хвостик зверька напомнил мне пушистый ёршик, которым хозяйки посуду моют.

«Ба, — догадался я. — Да это же таёжный зверёк — бурундук!»

Вот он двумя передними лапками наклонил нижнюю ветку смородины, сорвал несколько спелых ягод и с полными щеками побежал в сторону ручья. Сойка спружинила с ветки дерева и метнулась за ним следом.

Точно такая же сценка повторилась и во второй, и в третий раз.

Я слышал от охотников, что бурундук, как и белка, делает заранее запасы на зиму.

Ну, орехи, сухие грибы — это понятно. А свежие ягоды? Они же пропадут! Тут что­то не так. И я решил проследить за бурундуком вместе с сойкой. Правда, хитрая птица сойка, завидев человека, сразу куда­то исчезла. Зато возле ручья у лобастого камня я обнаружил амбарчик бурундука. Он был расположен под плоской каменной нишей. Я присел на корточки и заглянул в потёмистую щель. Оттуда потянуло прохладой. Я протянул ладонь и нащупал там губчатую корку льда. В тувинской тайге даже летом в некоторых местах лёд сохраняется. И разгадка сама открылась мне.

Ледничок служил бурундуку холодильничком. Никакие продукты в нём не пропадут. Захочется зимой свежих ягод — вот они. Съешь несколько смородин и забытым летом повеет. Солнцем над смородиновой поляной. И лютые морозы нипочём! Если, конечно, сойка до поры до времени не унесёт чужие запасы….

Вяхирь, или витютень, как зовут эту птицу в нашем краю, прямой «прародитель» домашних голубей. Только намного крупнее. К концу августа он достигает веса более полукилограмма. Вяхирь — птица очень осторожная, селится в глухой чаще и издалека чует человека. А если тот с ружьём, тем более. Не успеешь подойти на верный выстрел, а он — фыр­р­р! — и был таков. Зато уж если добудешь эту лесную птицу, становишься несказанно рад. Трофей тебе как в награду за ловкость, за твердость руки и меткость глаза. Такое чувство понятно и близко истинному охотнику. И до чего же приятно, подняв с пожухлой стерни, ощущать в руке вяхиря, перо которого, плотное и отливает перламутром. Отдаёт теплом угасающего бабьего лета и холодной утренней росой.

Ещё с вечера Павел Дмитриевич, прихватив ружьё и ягдташ, отправился к лесу, где на поляне оставался не вывезенный стог сена. Сюда, к медноствольным соснам, на рассвете с жировки прилетали небольшие стаи вяхирей. Расчёт был прост: заночевать в стогу, а утром взять из засидки дуплетом несколько этих сторожких птиц. Больше, конечно, не удастся — остальные мигом улетят, да и незачем.

Хорошо спать на сене! Даже если прихватят первые ночные заморозки, тогда особо ощутимо пахнет сухим разнотравьем. Острый нюх может распознать и слабый настой ромашки, приятный привкус клевера, и острый дух полыни… Что прохлада, когда ты укрыт тёплыми соломинами лета и спасительной тужуркой!

Уснул Павел Дмитриевич быстро и легко сном здорового человека с единственной мыслью не проспать охотничью зорьку. И всё было бы хорошо. Если бы…

Это случилось уже перед рассветом. Гасли последние звёзды, и луна, хотя и шла на убыль, ярко освещала поляну. Павел Дмитриевич, видимо, заворочался. И тут ощутил в левой ноге пронзительную боль, (а был он обут в резиновые сапоги). Павел Дмитриевич брыкнул. Боль повторилась. Тогда он откинул тужурку, сноп сена и… увидел отскочившую в сторону лису.

Откуда она здесь?

Рыжуха вильнула хвостом и бросилась в кусты.

Павел Дмитриевич автоматически взвёл курки и послал ей вслед два заряда.

Только лисы уже и след простыл.

Светало… И вяхири, конечно, услышав выстрелы, не возвращались на излюбленное место. Только один, какой­то сумасшедший на голом суку, недосягаемый до выстрела, словно в издёвку, выговаривал «вяхириной» скороговоркой: «Сидит Микита под кустиком, капустку ест, капустку ест!»

Что же случилось? Почему лиса «напала» на Павла Дмитриевича? Разгадка тут несложная. Видимо, рыжуха перед рассветом мышковала. Услышав шорох в стогу сена, она приняла ногу охотника за… мышь! «Ох, и острые зубки у чертовки, — подумал с досадой Павел Дмитриевич. — Хорошо, что спасли резина и портянки, а то бы насквозь прокусила…»

Дальше об охоте нечего было и думать. Что и говорить, грустным возвращался домой Павел Дмитриевич.

Самое уязвимое место у охотника — это его самолюбие. Что ответить жене на её немой вопрос?