Он с шумом вылетел справа от меня из густых тростников, напуганный то ли шакалом, то ли лисой­караганкой. Я скорее инстинктивно, чем зрением, взял его на мушку. В секунду прицелился, и предутреннюю тишину поймы расколол оглушительный выстрел.

Селезень — я успел разглядеть его — будто споткнулся в вязком от тумана воздухе и резко потянул вниз, туда, де находился скрадок Никифора.

«Есть!» — удовлетворённо подумал я, загоняя в патронник гильзу.

Вскоре из скрадка егеря донёсся тоненький свист. Это был условленный между нами сигнал — значит, Никифор подобрал птицу.

Но дальше охота у нас не получилась. Текла вода, текло время, шептались камышинки… Где­то подала голос озёрная лягва. А вскоре солнце окрасило на горизонте Сырдарью.

Стайки крякв, чирков и белоголовых лысух стремительно проносились стороной, недосягаемые для выстрела.

И тут безмятежную тишину, к которой я успел уже привыкнуть, вдруг раздробил выстрел Никифора — второй за всю утреннюю зорьку. В ту же минуту над скрадком Никифора я увидел вылетевшую утку. Но была она какая­то странная — на шее её развевались две ленточки, похожие на ленты матросской бескозырки. Я даже сначала не понял толком, что это…

Утка ошалело шарахнулась в сторону безопасных крепей. Я ждал повторного выстрела, но его не последовало.

— Почему не стрелял? — спросил я Никифора, когда подошёл к нему.

— А, — махнул он безнадёжно рукой, почему­то пряча глаза, — не успел.

Я почувствовал, что егерь явно что­то недоговаривает.

— А где же мой селезень? — поинтересовался я, оглядываясь по сторонам.

— Улетел…

— Постой! Так это была та птица с ленточками на шее?!

— Какие там ещё ленточки? — не выдержал Никифор и отшутился детской дразнилкой: «Утка, севши в камыши, кажет лапочкой шиши!» — и серьёзно добавил: — Да не ленточки это были, а… удавка!

И Никифор рассказал мне быль, достойную уст Мюнхгаузена. Подобрав сбитого мной селезня, егерь привязал его на удавку. Но вскоре селезень стал ему мешать, и егерь бросил его вместе с удавкой на кочку. Куда он денется?

Но со временем селезень оправился от шока, пришёл в себя, ударил крылом. Сначала одним, потом — другим… Никифор заметил это. «Подранок, вот и ожил», — смекнул он и заторопился к селезню, чтобы поймать его.

Но не тут­то было. Птица взлетела. Никифор метнулся за ружьём, которое оставалось в скрадке. Однако выстрел оказался запоздалым.

В конце рассказа егерь улыбнулся, словно был искренне рад, что всё случилось именно так, а не иначе.

— Бытует мнение, что свинья — животное глупое, — рассуждал вслух Никифор, когда мы возвращались с Аччик­куля, — а в действительности не совсем так…

— Это ты к чему? — удивился я.

— А так, — махнул рукой егерь, — хочу показать тебе обратное…

Наша тропа виляла между зарослями гребенщика, турангила и арчи.

В просветах зелени мелкими стёклышками поблёскивала вода. Чистая, но солоноватая на вкус.

Жарко. Душно. Липкая паутина цеплялась за плечи, лезла в глаза, и поэтому часто приходилось от неё отмахиваться.

Когда вдали за тугайным лесом показался золотистый бархан, Никифор остановил меня жестом.

— Теперь пойдём тише, — вполголоса сказал он. — Тут неподалёку есть «санаторий»…

Поймав мой удивлённый взгляд, егерь пояснил: — Ну, навроде звериного «Трускавца»… Тоже с целебными ваннами, но немного другими.

Не прошли и сотни шагов, как Никифор снова шепнул:

— Стой!

Справа от бархана за листьями серебристого лоха мелькнули метёлки камышей и полоска воды.

— На, держи! — приятель сунул мне в руки свой видавший виды бинокль. — Посмотри

внимательно в сторону камышей.

Я долго, настраивая, наводил бинокль. Наконец в окулярах всё четче и чётче стали проявляться камыши, под ними в тени мутные старицы… Но постой, постой! Что это? Точнее — кто? В густой жиже лежали какие­то животные. Ну, да… Точно! Это были кабаны.

Стояла неимоверная августовская духота. С меня ручьями катился пот. А свиньям хоть бы хны. Лежат в прохладной жиже и, должно быть, довольно похрюкивают. Честное слово, я им даже немного позавидовал!

— Ну, как, увидел? — жарко дохнул в ухо Никифор.

— Угу, — кивнул я.

— Нет, ты посмотри, как они лежат, — подсказал егерь.

— Как, как?.. — рассердился, было, я. — Как все свиньи. В луже…

— Ну­ка, дай мне «дальнозоркие глаза».

Никифор с улыбкой полюбовался кабаньей «фиестой» и довольный вернул мне бинокль.

— Эх, ничего­то ты не заметил! — вздохнул он, как мне показалось, с горечью. — Неужели тебя не удивило, почему чушки разлеглись головами в разные стороны.

Я на минуту задумался и ещё раз посмотрел на вепрей. Да, расположились они необычно.

— И что же это значит?

— Это для того, чтобы в случае опасности сразу можно было заметить врага и встретить его во всеоружии, — охотно объяснил Никифор. — Вот и смекай после этого: глупы ли кабаны?

Эту привычку диких сородичей — лежать головами в разные стороны — я потом не раз замечал и у домашних свиней. Силён тысячелетний инстинкт!

Уже по дороге к сторожке Никифор рассказал мне и о других «пороках», которые понапрасну иногда приписывают свиньям. Оказывается, эти животные, когда­то одними из первых одомашненные человеком, самые… чистоплотные и аккуратные! Они, например, никогда не ложатся на свои отбросы, как это делают овцы или коровы. И такая аккуратность домашних свиней объясняется просто. Она вырабатывалась веками и идёт от диких их предков — кабанов.

А то, что кабаны любят барахтаться в грязной жиже, особенно в летние полдни, объясняется просто. Она для них вроде прохладной ванны. Кроме того, грязь спасает хрюшек от комаров, слепней, другой нечисти. Ведь хвост у них маловат, а шея короткая, чтобы бороться с полчищами насекомых… А в «шубе» из грязи никакие укусы не страшны!

Браконьер, появившийся на озере, так ловко расставлял в плавнях сети, что Никифор никак не мог подкараулить его на месте преступления. Ни днём, ни ночью.

Между тем у рыбы в самом разгаре шёл нерест. А полупудовые сазаны, жерехи, щуки, набитые икрой (сколько могло появиться молоди!), становились лёгкой добычей какого­то негодяя. И тогда егерь с двумя помощниками решил отправиться на дальние острова. Взяли телогрейки, домашней снеди, ружья, фонарики и погрузились в лодку. Должен же когда­то объявиться невидимка­браконьер! Может быть, даже не один… Но и этот вариант Никифор предусмотрел.

Арнасайские плавни бескрайни. И острова, заросшие тростниками, непролазны. Здесь настоящая вольница для уток, гусей, цапель, фазанов. И хорошее сытное место для хищников — шакалов, волков, лисиц… Сколько всякой живности вокруг!

Нередки в тугаях и семейства кабанов. Неповоротливые на вид дикие свиньи в минуты опасности очень проворны, они летят сквозь заросли, будто торпеды. Тогда лучше не попадаться им на пути. К тому же они прекрасно плавают, перебираясь с одного острова на другой.

Вот на одном из таких островов Никифор со своими помощниками и остановился. Выгрузили из лодки вещи. Постелили на зябкую траву брезент, уселись, запахнули телогрейки и стали ждать. Ни покурить, ни костра развести нельзя, а то выдашь себя.

Ночи в мае в нашем краю ещё холодные. Очень медленно движется время, когда вокруг одни тростники, плеск тёмной воды, звон комаров да тусклые звёзды в небе.

Луна показалась в полночь. Полная, круглая. Щедрый свет её сразу залил водную гладь далеко окрест.

И вот перед рассветом, на сломе ночи и утра, когда особенно тянет ко сну, Никифор услышал плеск воды. Вдоль соседнего острова медленно двигалась лодка. Человек с шестом старался держаться поближе к тростникам. Уж больно луна расщедрилась на свет. Напарник его лихорадочно что­то перебирал руками в воде. Видимо, проверял сети... Через короткие промежутки времени в лунном свете поблёскивали рыбины и, ударяя гулко хвостами, исчезали в утробе высокобортной лодки.

— Надо брать, — шепнул один из помощников. — А то уйдут.

— Подождём ещё, — кивнул Никифор. — Никуда не денутся. У нас — мотор.

И тут из глубины тростниковых зарослей, с противоположного конца острова, послышался волчий вой. В ночной тишине он казался особенно жутким, аж мороз по коже пробирал.

Неожиданный вой волков насторожил браконьеров, затаившихся в лодке. Они застыли на месте, не зная, что делать.

А вой всё нарастал. И тогда из глубины зарослей донёсся страшный треск ломаемых тростников. Словно там сорвалось с места какое­то дикое стадо.

Двое в лодке на всякий случай оттолкнулись подальше от острова. И в этот самый момент в воду с громким сопением и хрюканьем ринулось кабанье семейство в пять­шесть голов. Браконьеры что­то панически закричали, но в ту же минуту их лодка качнулась и, потеряв равновесие, опрокинулась. При свете луны было видно, как они барахтались в холодной купели, хватаясь руками за склизкое дно своей лодки.

Кабаны же, отфыркиваясь, плыли к берегу. Из воды торчали только их острые морды.

— Ну теперь наш черёд, — спокойно произнёс Никифор. — Заводите мотор, не то мужики потонут от страха.

...Редчайший случай, когда кабаны помогли егерю задержать браконьеров. Ну, прямо смех и слёзы. А что сталось с нарушителями?

Никифор рассказывал, что после этого случая их больше ни разу не видели на озере.

Я сидел на берегу Аччик­куля под корявой шелковицей. Закатное солнце, будто нехотя проваливалось за горизонт, тростники темнели и слабо колыхались от набегавшего со стороны степи ветерка.

Клёв только начинался. Брали в основном караси. Но минут через пятнадцать­двадцать поплавок «гусиное перо» вдруг застыл на месте. Клёв оборвался.

И тут неподалёку от меня на стебель рогоза уселся зимородок. В золотисто­голубом оперении. Глазом­бусиной покосился в мою сторону, и, видимо, приняв меня за неодушевлённый предмет — а я сидел действительно, не шелохнувшись, — уставился в зеленоватую гладь воды.

Зудели комары. На отмели плескалась рыбья молодь.

И тут зимородок камушком плюхнулся в воду. Без брызг, без шума. Я и раньше видел, как таким способом эти птицы ловят рыбу. Долго не появлялся зимородок. Утонул, что ли? И только я подумал об этом, как он пулей вылетел из воды. Сел на пригнувшийся к воде стебель тростника и сконфуженно стал озираться по сторонам.

Тут я и заметил, что птица оказалась не только без добычи, но и... без хвоста. Зимородок отчаянно зацвиркал, словно от обиды, и зигзагообразно полетел в сторону чинков, где, видимо, находилось его гнездо.

Ну и ну! Пернатый рыболов, должно быть, сам чуть не оказался добычей змееголова, сома или щуки… Ими озеро так и кишит!

«Индеец в перьях» — птах на камышинке

Собой украсил трепетный рассвет.

Я сохраню его не на картинке,

А в памяти своей на много лет.

Как солнце над корявой шелковицей,

И эту речку в россыпи камней.

Как то, что никогда не повторится,

А будет воскресать в волшебном сне.

… На тормозящих нервных перекрёстках

Моей столицы, где я одинок,

Гори, гори! Животворящий, блёсткий,

Вишнёво­бирюзовый огонёк!