Поначалу он ничем не выделялся среди ватаги таких же сельских мальчишек, что неслышно подошли ко мне на берегу сонного, с зеленоватой ряской, степного озера. Разве только тем, что был босым. Остальные же щеголяли в старых босоножках, порванных кедах, а один даже в изношенных кроссовках. Они подходили ко мне по одному и степенно протягивали ладошку: «Салам!» А потом оглядывались по сторонам, как бы изучая, чуть ли не с рождения знакомую местность, и сочувственно, совсем по­взрослому вздыхали: «Балык? О­хо­хо, йок балык!» — то есть, нет рыбы. И действительно, за всю утреннюю зорьку не было ни одной поклёвки. Хотя на середине озерца рыба изредка «играла». Наверное, она была сытой… И «плевала» на мою изысканную насадку, которую я менял через определённый промежуток с упорством фаната… Раз рыба играет, должна же она когда­нибудь клюнуть.

А между тем, солнце уже поднялось. Палило вовсю, и я стал подумывать: отправиться домой или попытаться отыскать другое озерцо. Весной после паводка их много по берегам Сырдарьи.

Ватажка ребятишек уселась на пригорке и стала наблюдать за мной. Они сидели тихо, подталкивая друг друга, и чуть слышно посмеивались. Наверное, надо мной... Таким большим и неуклюжим. Над моей невезучестью. Когда им надоело хихикать, мальчишки о чём­то зашушукались. Потом один из них, видимо, самый смелый, на цыпочках подошёл ко мне. Спросил полушёпотом:

— Кармок есть?

Крючки у меня были, как у всякого запасливого рыболова. Но за ними надо было топать к машине метров за сто. Во­он она спряталась в тени под старой джидой. Открывать багажник, доставать старую спортивную сумку. А уже из неё — жестяную баночку из­под монпансье. Там и лежало десятка три с острыми зазубренными жалами отливающих стальной синевой крючков. Откровенно говоря, идти было неохота, и я с ходу отрезал: «Нет!» Тогда мальчишка разжал ладошку и протянул её мне. Я вгляделся и покраснел: на ней взблеснула монетка, точно серебристая рыбёшка.

— Дай кармок, — повторил он виновато. — Я заплачу…

И тут от нахлынувшего стыда, от какой­то непонятной жалости у меня вдруг сжалось сердце. Конечно, любое детство счастливо само по себе. И я подумал не о городских их сверстниках, в сверхмодных куртках и адиддасах, с компьютерными играми, катающихся в метро, жующих «Сникерсы» и «Лакомки»… А об этих худых пропылённых сельских мальчишках… Что они видят здесь? Хлопковое поле, стадо коров, старую школу да солончаки, поросшие верблюжьей колючкой… И лишь рыбалка — одно из немногих их развлечений. Однако где им брать эти несчастные крючки, ставшие в одночасье такими редкими даже в городе, в охотничье­рыболовных магазинах, когда у взрослых и без них хватает забот?

Крючки, конечно, мальчишки получили. Торжественно по одному они отходили на некоторое расстояние и разжимали потные ладошки, чтобы тайком полюбоваться на своё богатство. Последним ко мне подошёл этот босоногий паренёк с грустными глазами.

Я окинул его изучающим взглядом и вдруг всё понял: крючок у него отняли, едва он отошёл от меня. Самый шустрый из ватаги ловко вывернул ему руку, разжал ладонь... Ухмыляясь ему в лицо, он стал крутить крючком перед глазами, что­то выкрикивать обидное. Все остальные, окружив их полукольцом, заразительно смеялись, хватались за животы. Он, несчастный, с пустой ладошкой стоял молча и поначалу ничего не понимал. А потом, когда до его затуманенного от несправедливости рассудка, наконец, дошло, что его ограбили, большие немигающие глаза наполнились слезами. И они закапали по его тёмному запылённому лицу, оставляя на щеках светлые полосы. Я не выдержал, глядя на эту безобразную сцену, и громко сказал:

— Не плачь. Иди сюда. Я дам тебе ещё крючок.

Паренёк недоверчиво, как бы стесняясь, подошёл ко мне, и я отсыпал ему в подставленную ладошку с пяток крючков. О, если бы кто видел, как моментально преобразилось его лицо! Как мигом высохли слёзы, и с каким восхищением рассматривал он лежащее на его ладони неожиданное богатство! Как бережно заворачивал он крючки в вытащенную откуда­то тряпицу и как осторожно засовывал её в самый дальний угол кармана латаных­перелатанных штанов…

Мальчишка в этот миг был счастлив не по­земному. И я, взрослый седой человек, повидавший уже немало всякого на своём веку, впервые по­настоящему позавидовал сейчас ему. Вспомнил себя, такого же босоногого, весёлого, умеющего быстро забывать обиды. Особо остро почувствовал, как его маленькое сердце преисполнено благодарностью. Я понимал, что он хочет, очень хочет поделиться ею со мной! Но, как и чем, пока не знал…

И всё­таки это произошло. Да ещё как! Что­то невнятно бормоча, он потянул меня за руку куда­то в сторону, к розовому кусту тамариска, по местному ­­ юткун. Там мальчишка вытащил из­за пазухи выгоревший майчонки кусок лепёшки — видимо, берёг для себя. С хрустом отломил половинку и щедро протянул мне. Тыча лепёшкой в сторону оставленной удочки, он возбуждённо объяснил, что на неё­то именно и следует ловить. Он широко разводил руками, показывая, какие рыбы водятся в этом озерке. Его ладони извивались, как хвост гуляющего сазана. Отломив кусочек лепёшки, он поднимал его над запрокинутой головой и, словно с крючка, ловил её своим широко раскрытым ртом. Потом резко вздёргивал рукой, словно подсекал, цеплял себя грязным пальцем за щеку и тянул, тянул вверх, из глубины на берег. И сам же себе аплодировал, смеялся.

Это было поистине незабываемое зрелище. Даже его недавний верзила­обидчик стоял, раскрыв рот, глядя на необыкновенное представление. И все остальные умолкли, как­то сникли, потрясённые увиденным.

… Нет, не буду рассказывать, какой удачный клёв ожидал меня потом. Другое мучило меня, когда я возвращался с богатым уловом домой. Рыболовный крючок, без которого немыслимо сельское детство, так же, как для городской ребятни — лето без песен у костра в пионерском лагере… Всё это вдруг стало для мальчишек и девчонок поистине царской роскошью. Не потому ли такие потухшие глаза у детей, даже когда они сидят за новомодными компьютерными играми или равнодушно взирают на бессмысленные потуги героев американских мультиков?

Проходят месяцы и годы. А тот обыкновенный крючок нет­нет, да и царапает где­то там, в глубине сердца. 1996