Осознание места иконы и ее мистического значения в жизни современного русского общества пришло ко мне не вдруг, а исподволь, зачастую в невеселых раздумьях и сомнениях.

Происхожу я из старинного служилого рода. Родители с обеих сторон – казаки. Отец, потеряв родителей, умерших во время революции от тифа и холеры, в четырнадцать лет стал участником гражданской войны. С боями прошел под красным знаменем Туркестанский фронт, потом служил начальником погранзаставы на границе с Китаем.

В середине 1930­х годов, в пору «триумфального» наступления на Русскую Православную Церковь Союза воинствующих безбожников, руководимого Емельяном Ярославским (Губельманом), мы приехали в Москву, где отцу предстояло учиться в Высшей пограничной школе. Жили неподалеку от разрушенной церкви в Безбожном переулке. О том, что раньше переулок назывался Протопоповским, я узнал лишь двадцать лет спустя, когда сам учился в той же Высшей пограншколе, которая к тому времени в целях секретности называлась безлично – Военным институтом.

Прослужив шестнадцать лет, я уволился из армии в звании «капитан». Не имея гражданской специальности, в феврале 1960 года пришел наниматься на работу в Третьяковскую галерею – хоть бы дворником или смотрителем зала, лишь бы поближе к картинам великих русских художников. И вот, как и мечталось еще на погранзаставе, где у меня был заветный сундучок с книгами по Третьяковке и альбомами, теперь я мог с утра и до вечера быть рядом с творениями Саврасова, Репина, Куинджи, Сурикова.

Признаюсь, что в залы на первом этаже, где экспонировались иконы, я заходил редко. Сумрачные, с пронзительным всевидящим взглядом Спасы, Богородицы с трепетно прижимающимися к ним Младенцами, одетые в рубища, неистовые святые подвижники веры – все они были для меня непонятны, жили в каком­то далеком и, казалось, безвозвратном ушедшем времени. Потребовались годы и усилия, чтобы хоть немного приблизиться к пониманию иконы.

В декабре 1960­го, на Николу Зимнего, будучи студентом­вечерником искусствоведческого отделения истфака МГУ, я стал невольным свидетелем случая, который в корне изменил мое отношение к иконе. Две пожилые женщины, как потом оказалось, приехавшие из Зарайска, принесли и, никого не боясь и даже с каким­то вызовом, демонстративно положили цветочки у иконы Николы Зарайского.

Выждав удобный момент, я разговорился с ними. Одна из женщин была учительницей, другая всю войну прошла в медсанбате хирургической сестрой – навидалась такого, что вовек не забудется. И вот эти простые русские женщины, истово веруя, мечтали о том, когда чудотворная икона Николы – заступница древнего Зарайска – вернется к месту вековечного обретения и займет свое пустующее место в иконостасе городского собора. То, что предстояло объяснение в милиции как нарушителям общественного порядка и правил поведения в Третьяковской галерее, женщин нисколько не смущало. Они были готовы ко всему, возложив свои упования на заступничество чудотворной иконы Святого Николая.

В 1966 году в составе студенческого реставрационного отряда мы с женой приехали восстанавливать архитектурный комплекс Соловецкого монастыря, где предполагалось создание музея­заповедника. Случай свел нас со Светланой С., детство которой прошло на Соловках в гулаговское время. Однажды девочкой она взяла понравившуюся ей маленькую иконку с воза, на котором увозили иконы за стены монастыря, где на костре их сжигали. Возница доложил начальству, что девочка взяла себе иконку. Не трудно понять, что эта маленькая иконка Светлане запомнилась на всю жизнь. Запомнилось ей и другое: как охранники Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН), не утруждая себя изготовлением мишеней для стрельбы, брали из иконостасов церквей большие иконы и, процарапав циркулем круги, стреляли в Спаса и в Богородицу. Что и говорить, отличные были «ворошиловские стрелки» на Соловках. За все время лишь двум царским генералам удалось бежать. Не устерегли. Отчаянные генералы ночью в ветреную погоду подняли паруса, сделанные из одеял, и на утлом плоту добрались до Кольского берега, а потом, рискуя жизнью (это я как пограничник знаю), ушли в Финляндию. Оказавшись на Западе, они опубликовали не выдумки, а быль о Соловках. Жаль, что нет ничего в их книге о судьбе всенародно чтимых чудотворных икон святых Зосимы и Савватия Соловецких, на поклон к которым стекались тысячи паломников со всей Руси великой.

Разгромив оплот русского национального духа – монастыри и церкви, безбожная власть всей силой государственных органов, в первую очередь – средств массовой информации, приступила к окончательной корчевке остатков «проклятого прошлого». Учителям в школах вменено было в обязанность спрашивать учеников: есть ли в семье верующие, ходит ли кто в церковь, имеются ли дома иконы. В результате иконы в домах, за малым исключением, надолго исчезли. Домашняя церковь ушла в подполье.

То, что творилось с Россией после революции, В. В. Розанов определил как «Апокалипсис нашего времени». Что ж, признаем – писатель предвидел, но не перехлестывал. Свершилось то, что и в кошмарном сне не могло привидеться. Без ведома и согласия народа по приказу кучки комиссаров­богоборцев из главного в стране – светлого и величественного – кафедрального Успенского собора была изъята чудотворная икона Владимирской Богоматери – Предстательница русского народа, в присутствии которой благословлялись на труды и на подвиги, раздвинувшие границы государства от океана до океана. И эту святыню из святынь сдали, как рядовой номерной экспонат, сначала в Исторический музей, а позже – в Третьяковскую галерею. В последние годы для Владимирской чудотворной иконы соорудили пуленепробиваемый саркофаг с кондиционированным воздухом и сунули в узенький, как пенал (почитай, самый маленький), зал Третьяковки, куда полсотни человек, даже если разом выдохнуть, и то не поместятся. С помощью поднаторевших в агитации средств массовой информации, с видом крайней заботы о пользе Отечества и якобы во имя духовного здравия будущих поколений, нас настойчиво убеждают, чтобы согласились с мнением авторитетов от «смежных наук» и в первую голову – ведущих искусствоведов и реставраторов: мол, только они, и больше никто, не в состоянии обеспечить сохранность и продлить жизнь святыни. При этом выставляют нам длинный столбец Ее болезней. Дескать, уже и доска иструхлявилась, и левкас вспучивается и отстает от паволоки, и краски тускнеют, и не весть Бог что еще. Словом, выход один: как она последние восемьдесят пять лет была в руках у лечивших ее жрецов от искусствоведческой науки и реставрационной техники, так пусть и по сей день продолжает пользоваться этим доглядом. Как водится, в поддержку консилиума ученых заготовлены подписные листы, на которых ставят свои подписи доброхоты из нарождающегося среднего класса и даже новокрещеные олигархи. Однако не грех и понять: в случаях судьбоносных решений, да еще нацеленных в будущее, не лишне бывает узнать мнение не только ныне живущих, но и ушедших поколений. Уверен, что Пушкин, Гоголь, Хомяков и братья Аксаковы, – о Достоевском и говорить не приходится – никогда бы не согласились на изъятие иконы Владимирской Богоматери из Успенского собора. Место чудотворной святыни – не под арестом (хоть и в Третьяковской галерее), а в кремлевском Успенском соборе и, как во все века, – с народом. Ну, а что касается сохранности иконы Владимирской Богоматери, то ведь недаром говорят: в доме родном и стены помогают.

Между тем плюрализм окончательно возобладал и в просвещенном московском обществе, вызрело еще одно мнение: икона Владимирской Богоматери не может принадлежать одним лишь верующим, не должно быть никакой мистики, будто икона живет только в храме; мол, как быть без нее неверующим любителям эстетики, высоко ценящим икону как произведение искусства? В итоге нашли в качестве компромисса решение: икона Владимирской Богоматери, оставаясь экспонатом Третьяковской галереи, помещена в церковь Николы в Толмачах, что находится в ограде Третьяковки и даже считается ее филиалом (?!).

Схожая судьба у иконы «Троица», написанной в 1420­х годах святым Андреем Рублевым «в похвалу преподобному Сергию Радонежскому», всея Руси чудотворцу. Икона, искони находившаяся в иконостасе Троицкого собора Троице­Сергиевой лавры, в советское время была вывезена в Москву. Всем тем, кто хотел бы крестным ходом перенести «Троицу» к раке с мощами преподобного Сергия, ответ один – в Троицком соборе достаточно и копии с иконы, а подлинник должен находиться в Третьяковской галерее. А ведь все должно быть как раз наоборот.

Ф. М. Достоевский, вспоминая детские годы, писал, что каждая поездка с родителями в Троице­Сергиеву лавру становилась для него праздником, который оставался с ним на всю жизнь. Поехать к Троице – значило прикоснуться к заветному, увидеть людей не от мира сего – небожителей. Представляю, с каким чувством вступал мальчик под гулкие своды святых врат Лавры. В Троицком соборе надо было встать в очередь и медленно двигаться вместе со всеми. Дойдя до рублевской «Троицы» – главной святыни монастыря, – паломники били земные поклоны, прикладывались к святыне, а потом, встав на колени у раки с мощами Преподобного, молились о своем сокровенном, прося заступничества у Чудотворца.

Троицкий собор, каким был во времена Достоевского, таким остался и поныне. Та же нескончаемая вереница людей, словно живой ручеек, с мольбой притекающий к Преподобному. Паломники едут сюда, идут со всех концов страны и, как нынче стали говорить, из ближнего и дальнего зарубежья. Едут на поклон к ангелу­хранителю России, неся в сердце то, что можно высказать ему одному, ибо молитва преподобного Сергия, что называется, Богу в уши. Наклей на доску бумажную икону рублевской «Троицы» в иконостас на место подлинника справа от царских врат – нисколько не уменьшится поток людей в Троицком соборе. Тогда хоть люди будут знать, что Хозяйка в храме временно отсутствует. А то ведь сделали копию на деревянной доске – один к одному – и аккуратно вытирают с нее пыль. Но народ­то притекает не к произведению искусства, а к веками намоленной святыне. Разница есть, и потому грех вводить народ в заблуждение.

Можно привести и другие примеры затянувшейся тяжбы о святынях: в Костроме и в Вологде, в Перми и во Владимире. Но, слава Богу, святыни тамошние живы, и будущее, несомненно, решит их судьбу. Однако под лежачий камень вода нейдет, потому нужны усилия всех тех, кого не убаюкали гусли ученых мужей: надо, мол, покончить с мистикой и «прописать наиболее ценные в художественном отношении» иконы на постоянное жительство в музее. И одному, и с единомышленниками довелось мне обращаться с письмами к руководителям государства, включая первых президентов СССР и России, – о возвращении веками намоленных икон – всенародных святынь – к месту их вековечного обретения. В год 850­летия Москвы в своем двухтомнике, посвященном нашей древней столице, – «С Крестом и без Креста», я обратился к Б. Н. Ельцину с предложением отметить юбилей столицы деянием, которое, несомненно, вошло бы в анналы нашей отечественной истории – всенародным крестным ходом вернуть икону Владимирской Богоматери в Успенский собор Кремля. Ответа я не получил…

* * *

В 1973 году я получил в Загорске (так тогда назывался Сергиев Посад) на Овражном переулке, в трехстах метрах от Лавры, как мне казалось, самую лучшую мастерскую – деревянный дом с мезонином, рядом – три вековые липы. С утра и до вечера я писал, рисовал.

Живя и работая в Сергиевом Посаде, я, в своем дневнике∗ записывал рассказы очевидцев о подожженной, но так и не сгоревшей «Неопалимой Купине». Уроженец Сергиева Посада народный художник России Н. И. Барченков был свидетелем того, как сбрасывали колокола с лаврской колокольни, как в трапезной церкви преподобного Сергия Радонежского порушили все и устроили тир, как в семинарской церкви лавры организовали клуб и танцплощадку, где музыка гремела «по вся дни», но особенно неистовствовали воинствующие атеисты в канун двунадесятых праздников.

Я еще застал в живых свидетелей кощунства из кощунств – вскрытия по письменному распоряжению (!) В. И. Ленина в Троицком соборе лавры раки с мощами молитвенника всея Руси преподобного Сергия Радонежского. Это было растянутое во времени глумление не только над святая святых, но и над всем русским православным народом. «Также по гроб жизни не забуду скорбный эпизод, – писал Леонид Леонов в предисловии к сборнику, составленному мною к 600­летию преставления преподобного Сергия, – когда в трудных 20­х годах, приехавшего в лавру на поклон хранившейся там рублевской «Троице», тогдашний завмузеем несчастный Олсуфьев молча повел меня в смежный, помнится – с двумя­тремя ступеньками ниже, придел показать лежавшие на лиловато­выцветшем атласе нагие кости, и, содрогнувшись, я без подсказки понял – чьи. То были на публичное обозрение выставленные земные останки легендарного первоигумена, вдохновившего Русь на освободительную, от затяжного ордынного ига, Куликовскую победу. Она­то и придала светлому имени его навеки парольное звучание нашего национального согласия и, значит, надежды…»

Александр Блок, видя, что творилось в революцию на просторах бывшей Святой Руси, сказал: дескать, духовное наследие, которое мы получили, в огне не горит. Так оно и есть. Как ни старались безбожники сжечь дотла «Купину» – не получилось, хоть и наделали бед – несчетно.

Могу ли я забыть разобранную на кирпич для свинарника красавицу­церковь XVIII века под Кольчугиным или устроенные в алтаре церкви в Великом Устюге туалеты для спортсменов, тренировавшихся неподалеку, на стадионе. Сторож подмосковной церкви в Уборах, построенной гениальным русским зодчим XVII века Яковом Бухвостовым, рассказывал, как в 1930­е годы приехали к ним в село работники вторсырья. В целях сокращения рабочего времени, не долго думая, облили бензином и подожгли резной золоченый иконостас; сели выпивать и закусывать; дожидались, пока дым осядет, собрали в мешки золу и уехали промывать. И всего­то «добыли» вместе с окладами икон не больше полкило золота, а уничтожили такую красоту, равной которой во всем свете нет.

* * *

Жить и работать в Сергиевом Посаде и не испытать воздействия на тебя святого города просто невозможно. Изо дня в день ты слышишь мерные удары лаврского колокола, призывающего отрешиться, хоть на время, от всего суетного. Вместе со всеми ты вступаешь под древние своды Троицкого собора, и тебя встречает негромкая молитва проникновенно поющего народа: «Преподобне отче наш Сергие, моли Бога о нас!» Привыкнув после дневного света к полумраку храма, ты видишь перед собой многоярусный иконостас с деисусным чином и «праздниками» работы преподобных Андрея Рублева и Даниила Черного, справа от царских врат, в углу, – серебряную раку с мощами Чудотворца.

В храме никто никогда не торопится, старается прийти в состояние, как сказано в старинном молитвослове «дондеже вся чувствия твоя утишатся и мысли твоя оставят вся земная». И тогда, я, сотворив три поклона, тихо про себя читаю молитву мытаря: «Боже, милостив буди мне грешному».

* * *

У каждого своя мечта, есть она и у меня. Как бы хотелось мне всенародным крестным ходом вернуть наши национальные святыни: «Троицу» преподобного Андрея Рублева — в Троицкий собор Троице­Сергиевой лавры, — и икону Владимирской Божией Матери – из Третьяковской галереи (где она до сих пор томится в качестве экспоната № 14243) к месту ее вечного обретения — в Успенский собор Московского Кремля. И непременно чтобы Патриарх Московский и всея Руси после этого покаянного крестного хода остался – теперь уже навсегда – в своей кремлевской резиденции – в Патриаршем соборе Двенадцати Апостолов. А то ведь чудно получается: патриарх ютится в Чистом переулке, а законная, вековечная его резиденция в Кремле пустует.

По промыслу Божиему все возвращается на круги своя. С именем Иисуса Христа, Господа Бога нашего, православная Россия связывает все свои чаяния и надежды. Верится, что сбудутся пророчества наших богоносных молитвенников – преподобного Серафима Саровского и святого праведного отца Иоанна Кронштадтского. Господь помилует Россию и приведет ее путем покаяния и скорби к великой славе.

Но одних упований недостаточно, нужна работа – каждого из нас в отдельности и всех вместе, как исстари на Руси велось – всем миром. «Понеже не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет» (протопоп Аввакум).