Мне сегодня 32. В святцы можно не заглядывать. Имя я получил вовсе не в честь Владимира Равноапостольного, и брат мой Феликс носит имя не святого, а Железного Феликса. Понять можно — отец был чекистом­пограничником.

Предки мои с обеих сторон — казаки, верой и правдой служившие Отечеству. Эта стезя и мне была уготована. Спустя два года после гибели отца на фронте, в 1943­м надел погоны и я. В двадцать лет был уже начальником погранзаставы. Выслужив звание капитана, по старым меркам — личное дворянство, — я со спокойной совестью мог выходить в отставку, что вскоре и сделал. Уволившись со службы и не имея гражданской специальности, решил во что бы то ни стало поступить на работу в Третьяковскую галерею. Осенью 1960 года был принят на вечернее искусствоведческое отделение Исторического факультета МГУ и к зиме, сдав экзамены, был переведен на второй курс. В то время я уже работал в Министерстве культуры СССР. Уплотнив график, все дисциплины, не относившиеся к искусству, сдал в первые два года. Теперь на четвертом курсе с любовью и радостью постигаю то, что стало моим призванием.

Человек обязательно должен быть причастен к какому­то большому общественному делу. У меня это — изучение, охрана и пропаганда русского культурно­исторического наследия. Не проходит ни одного воскресного дня, а тем паче праздника, чтобы я не паломничал. Обязательно еду в старинную подмосковную усадьбу или в облюбованный мною монастырь. Вот и сегодня ходил поклониться находящимся под спудом святыням Донского монастыря. Испокон веку от самой Куликовской победы Донская икона Богоматери была покровительницей русского воинства. В ее обители я не чужой, ибо плоть от плоти — служивый человек на всю глубину русской истории.

У Малого собора Донского монастыря на снегу, на могиле П. Я. Чаадаева, лежала яркая красная роза. Кто­то принес и положил ее незадолго до моего прихода. Снег вокруг могилы Чаадаева расчищен, а все остальные надгробия засыпало снегом. Я прошел вдоль стены собора и расчистил дорожку к могиле келейника патриарха Тихона, заслонившего собой Святейшего во время покушения на него.

Вспомнилось, как в такой же вот зимний день познакомился здесь, в Донском монастыре, с «примкнувшим к ним Шепиловым». Опальный министр иностранных дел СССР в дорогой шапке и теплой шубе, прихрамывая на раненную во время войны ногу, ходил, опираясь на палку, меж могил. Мы разговорились. Дмитрий Трофимович попросил рассказать о некрополе Донского монастыря. Я начал с захоронений грузинских царей, и разговор как­то сам собой зашел о Сталине.

После войны (в 1950­е годы) генерал­политработник Шепилов служил главным редактором газеты «Правда», и этот период в его жизни был едва ли не самым трудным. Сталин, как правило, свой рабочий день начинал с чтения «Правды». Нередко он звонил Шепилову и спрашивал:

— Товарищ Шепилов, вы сегодняшний номер газеты «Правда» читали?

— Так точно, товарищ Сталин, сам подписывал в печать.

— Тогда возьмите газету и читайте предпоследний абзац на первой полосе...

Неточность формулировок, двусмысленность выражений были недопустимы в главной газете страны. Сталин за этим следил и взыскивал самым строгим образом.

В свою очередь Шепилов, как мне потом рассказывали, не то что стружку, а шкуру с сотрудников спускал за малейший промах в работе. В том, что бывший член Политбюро и член­корреспондент Академии наук СССР — человек жесткий, если не сказать больше, я убедился во время последующих наших встреч и бесед.

А в тот раз, когда наша экскурсия с Шепиловым подходила к концу, он, соглашаясь с моими сетованиями на бедственное положение уникальных строений монастыря и его некрополя, неожиданно заявил:

— Будь моя воля, давно бы все отдал Патриархии.

Я же, грешным делом, промолчал и лишь про себя подумал: «Все мы задним умом крепки. Кто тебе мешал это сделать, когда ты был главным идеологом страны?» И еще вспоминаю рассказ В. Н. Иванова, работавшего директором музея Донского монастыря с довоенных лет. В 1945 году, после избрания Патриархом Московским и всея Руси, Алексий (Симанский) приехал посмотреть, как идут ремонтные работы в Малом соборе Донского монастыря. Рабочие к тому времени ушли, и двери храма закрыли на замок. Патриарху очень уж хотелось увидеть и самому проверить устройство новых печей мироварни. Владимир Николаевич, не долго думая, взбежал по деревянному настилу и через окно забрался в храм, приглашая последовать тем же путем и патриарха.

— Не могу, — ответил патриарх, — сан не дозволяет.

Сан, сановник — слова однокоренные, а люди за ними — всякие, разные. Родители мои, И. В. Сталин, Д. Т. Шепилов, В. Н. Иванов, аз грешный — все мы, строго говоря, не сеем, не жнем, а живы и живем службой. Но это не тот служилый класс, что был до революции. Преданней, образованней, хуже или лучше — не в этом даже дело. Главное, что обезбоженный, — в этом вся заковыка.

Маленькая узенькая комната перегорожена шкафом. За ситцевой занавеской — кровать. На пятачке в несколько квадратных метров — обеденный стол, колченогие стулья, на стенах полки с книгами. Таково пристанище гениального ученого, основоположника современной гелиобиологии и ряда других наук А. Л. Чижевского (р. 1897). В молодые годы он дружил и сотрудничал с К. Э. Циолковским, который в письмах и записках ласково называл его Сашей. В 1942 году Сашу оприходовали по ст. 58 УК РСФСР за контрреволюционную и враждебную деятельность. Самые плодотворные годы своей жизни А. Л. Чижевский провел по тюрьмам, лагерям и на пересылках. Однако и в заключении Александр Леонидович, по его полным горестного сарказма словам, успешно «притворялся ученым». Во время войны, работая на пороховых заводах, он спас тысячи людей, изобретя оригинальную очистку воздуха в сильно загазованных цехах, где смертность была одной из самых высоких среди оборонных предприятий страны.

В 1958 году Александр Леонидович по реабилитации возвратился в Москву и все время проживал в скромных коммуналках у друзей, привечавших больного ученого у себя. Академия наук не спешит с принятием А. Л. Чижевского в свои члены. Многие их тех, кто давно уже у руля Академии, в свое время не только не защитили Александра Леонидовича, а, напротив, выступили с разоблачением «лжеученого». Особенно в этом усердствовал Абрам Иоффе (1880 — 1960), который, по словам Чижевского, обокрал его, присвоив себе открытия опального ученого, и все сделал, чтобы убрать с дороги соперника в науке.

Александр Леонидович подарил мне на память свою лагерную фотографию, где он, сидя за микроскопом, «притворяется ученым». Придет время, и эта фотография займет свое место в изоантологии советских лагерей.

Недавно Никита Хрущев сказал: «Советский — это значит лучший в мире». Спорить трудно. Применительно к лагерям так оно и есть.

«Новый мир» Твардовского нынче самый ходовой журнал. В библиотеке очередь на него. Читают «Один день Ивана Денисовича» Солженицына и его же «Матренин двор» и «Случай на станции Кречетовка». Везде только и разговоров что об «Иване Денисовиче» и вышедшем из «подполья» «герое» нашего времени­зэке. Между тем, по моему разумению, не на художественно созданного Ивана Денисовича (вариант Платона Каратаева), а на реально существующих Чижевского и иже с ним — все упование наше. Они вне литературных прототипов, выше суетности авторов, потому как изначально ближе к Богу, к блаженствам Нагорной проповеди.

У П. Д. Корина персональная выставка в Академии художеств СССР: 70 лет со дня рождения и 50 лет творческой работы.

У портретов М. Горького (1932) и М. В. Нестерова (1939) мы с Павлом Дмитриевичем остановились, и он проникновенно помянул своих старших друзей и наставников: «Се бо люди крылаты!» Нестеров первым разглядел в Корине художника, благословил на учебу в Училище живописи, ваяния и зодчества. Двадцать лет спустя Горький, пригласив к себе в Италию, дал возможность в течение нескольких месяцев (в 1931 и 1935 годах) работать в музеях и соборах Рима и Флоренции, Венеции и Ассизи, Милана и Сан­Джиминьяно, а позже — в Париже и Шартре, Вене и Лондоне.

Кстати, в Сорренто Павел Корин жил в тех самых апартаментах, где ранее до него жил в гостях у Максима Горького Леонид Леонов. Из окна гостиницы художник любовался широкой панорамой Неаполитанского залива, рисовал, делал записки.

«Помни!» — эта заповедь­заклинание то и дело встречается на листах путевых альбомов художника.

Президент Академии художеств В. А. Серов (Рапопорт) простить не может П. Д.

Корину, что тот смиренно подошел под благословение Патриарха всея Руси Алексия, приехавшего на выставку. Такого в Академии художеств еще не было. А что скажут в ЦК? Святейший же самым пристальным образом вглядывался в лица «Протодьякона Холмогорова», «Схимницы», «Молодого монаха», «Нищего» — всех этих страстотерпцев­молитвенников «Реквиема» — картины о последней службе в кафедральном всея Руси Успенском соборе Московского Кремля перед его закрытием. «Русь уходящая» — так назвал Горький картину, задуманную Кориным. Только вряд ли согласился с ним в глубине души автор, а уж о патриархе Алексие и говорить нечего. Он бы, скорее, другое название дал — «Голгофа Руси». Осмотрев выставку, Святейший оставил запись в книге отзывов: «Павел Корин — художник милостью Божией». Так оно и есть. Нынче кто только не пишет тематические картины, но редко у кого за пологом «злобы дня» просвечивает вечность.

Павел Дмитриевич рассказывал, как он в простуженной и голодной, осажденной Москве писал свою картину «Александр Невский». Налетели немцы, словно воронье, жестоко бомбят столицу. Кругом вой, стон и скрежет. Взрывной волной вышибло окна в мастерской. Он заделал их фанерой и снова за работу.

— Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!

К живописи П. Д. Корин относится, как и его предки­иконописцы, по­монашески строго, никакой послабки себе ни в чем. Надо — и десять раз перепишет, но чтобы пота художника ни в коем разе не ощущалось в искусстве. Все должно быть без сучка, без задоринки, будто Ангел рукой мастера водил. Так деды­прадеды учили. Павел Дмитриевич ведет свое родословие от изографа села Палех, что во Владимирской губернии, Федора Корина — строгановских писем мастера XVI века. Преемство поколений для художника — живая связь времен. Понятно и его трепетное, бережное отношение к творческому наследию — будь то иконы, лицевое шитье, «чудные вельми» храмы и все, что радует душу и сердце человека. Когда картинам Дрезденской галереи, спасенным советскими солдатами, потребовалась незамедлительная помощь реставраторов, П. Д. Корин оставил свою творческую работу и несколько лет отдал восстановлению шедевров. Его любовью и искусными руками возвращены к жизни «Вирсавия» Рубенса и «Динарий кесаря» Тициана.

Я не знаю другого члена Академии художеств, кто так же, как Павел Дмитриевич, несмотря на всяческие заушения власть имущих безбожников, всегда готов поставить свою высокую подпись в защиту от сноса и поругания наших национальных святынь. Каков человек в искусстве, таков и в жизни — это аксиома. Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые» (Мф. 7, 17).

Павел Дмитриевич подарил мне каталог с надписью: «Владимиру Александровичу Десятникову на добрую память о моей выставке. Павел Корин. 4­го марта 1963 года».