Лесник Агафон на лесной поляне отбил у сорок мартовичка. Так зовут зайчат, появившихся на свет ранней весной. Крохотный такой, с детскую варежку. Принёс домой в кармане фуфайки. Поместил в коробку из­под пылесоса. Стал думать: чем бы покормить малыша? Пошёл на кухню, налил в блюдце молока. Поставил перед мартовичком. Прошло время, но зайчонок даже не притронулся к угощению. Тогда Агафон нашинковал морковку, отломил капустный лист. Но и к этим лакомствам мартовичок остался равнодушен.

«Мал ещё, не понимает, – решил Агафон. – Если совсем не будет есть, погибнет. Как быть?»

И тут к Агафону на помощь пришла жена.

– А ты попробуй подпустить зайчонка к Мурке, – посоветовала Настасья. – Она недавно окотилась.

Агафон так и поступил. Мурка лежала с котятами на тёплой рогожке в сенях. Она даже не обратила внимания на подкидыша.

А когда Агафон через некоторое время снова подошёл к Мурке, то увидел, как зайчонок вместе с котятами, прильнув к набухшим её соскам, с удовольствием лакомится кошкиным молоком. Почмокивает довольно. Знать, оно было не хуже родного, заячьего.

Так и прожил Косенький, как назвала мартовичка Настасья, всю весну и лето вместе с котятами и Муркой у Агафона. Носился по избе, по двору, по огороду. Дразнил своим появлением соседских псов, а спал под поленницей дров. Только еда у них была разная. У кошек – потрошки, рыбка, а у Косенького – свежая травка, сенцо, разные очистки со стола.

Ближе к осени Косенький пропал. К этому времени он вырос. Шубка его сделалась густой, а удары задними лапами сильными, тугими… Наверное, убежал в лес. Такого теперь сороки не возьмут! Да что там сороки, лиса не догонит…

В ноябре выпал первый снег. На рассвете Настасья вышла на крыльцо. Посмотрела по сторонам и чуть не ахнула. Возле поленницы дров сидела Мурка, а рядом с ней прыгал вылинявший заяц.

– Агафон, Агафон, – позвала Настасья. – Смотри, кто к нам пожаловал, Косенький!

Лесник выглянул на голос жены.

Заяц на минуту замер, а когда увидел хозяев, взметнулся свечой и стреканул в сторону приоткрытой калитки.

Больше Косенького не видели.

Зимним морозным утром жена Никифора Дарья вышла на подворье задать птицам корм. Возле сарая, где жили утки, она увидела селезня. Полузамёрзший, в снегу, он прижимался крыльями к калитке, за которой покрякивали просыпающиеся утки. Скрежетал клювом, будто просил: «Пустите погреться!»

Молодая женщина очень удивилась: в семействе уток у неё не было селезня.

«Может, чей­нибудь соседский приблудился?» — подумала Дарья и выгнала птицу на улицу.

Однако, оказавшись за частоколом, селезень, спустя время, снова засеменил к сараю. И так продолжалось несколько раз. Наконец женщина сдалась.

«Надоеда, — улыбнулась она и пустила упрямого селезня к уткам. — Пусть поживёт, а отыщутся хозяева, верну!»

Но проходили дни, недели… Хозяева не находились. А на вопрос, не пропадал ли у кого селезень, те, кто держали уток, удивлённо пожимали плечами: «Вроде все на месте…»

А между тем приблудный селезень привык к уткам. С удовольствием поедал отруби, остатки с хозяйского стола, клевал кукурузу… Расхаживал по обширному двору, даже задирался к молодым петушкам, а с наступлением сумерек вперевалочку вместе с утками спешил на ночлег в сарай. Там — тепло — ни мороза, ни ветра.

Весной же, с первыми яркими лучами солнца поведение селезня стало на глазах меняться. Он уходил от уток за околицу, всё чаще поглядывал в сторону озера, с которого раздавались трубные голоса вернувшихся гусей, лебедей… Пробовал разбегаться, яростно взмахивал крыльями. Однажды даже взлетел — правда, сама Дарья этого не видела — и сделал широкий круг над подворьем. А как­то на рассвете селезень улетел.

Никифор потом утверждал, что видел его на озере среди других птиц.

— Я его сразу узнал по ощипанному хвосту. Помнишь, как он дрался с петухами? — засмеялся егерь.

— Смотри­ка, — всплеснула руками Дарья. — А я­то не поняла сразу, чей это селезень… Дичок, наверное, подранком был. Молодец, что прибился к домашней живности…

— Конечно, молодец, — поддержал жену Никифор. — Птица, а соображает. Там, на озере, замёрз бы… Или достался на обед рыжей кумушке… Мало ли их ходит в камышах! А селезень­то умнее оказался — вот тебе и дичок!

Светлым зимним утром мы отправились с Никифором в горы на кекликов. Охотились на южном склоне, где и снега поменьше, и солнца больше. Каменная куропатка любит такие места. Здесь легче отыскать семена прошлогодних трав, ягоды боярки, шиповника, алычи…

Однако до полудня мы напрасно пробродили по горам. Подняли два табунка, но для выстрела они были далековаты. На этом и кончилась наша «охота»…

На обратном пути нам захотелось пить. Мы спустились к незамерзающему ключу, струившемуся возле огромных валунов. Рядом росла корявая и ветвистая джида. Безлистая, голая сейчас, она наводила грусть. А помнится, весной в её густой, мелкой серебристой листве по утрам заливался соловей. И песнь его была чистая и звонкая, как этот ключ.

Я наклонился к живой воде и тут услышал над самым ухом не песнь, а струнное гудение. Невольно поднял голову и увидел пчелу, рядом с ней другую, третью… Они барражировали над голыми ветками джиды.

Удивительно! Откуда в горах среди зимы могли появиться пчёлы?

Никифор поймал мой удивлённый взгляд, всё понял без слов и прокомментировал:

— Очевидно, здесь где­то зимует одичавший рой.

— Но пчёлы по этому времени должны уйти в спячку, — возразил я, хотя знал: чего только не бывает в природе!

Случалось, и яблоня вдруг зацветала среди зимы, обманутая ярким солнцем, оттепелью. Почему же такого не могло случиться с пчёлами? Вон как солнце светит над снежной вершиной! Прямо как в апреле…

— Ты постой пока у ключа, — сказал Никифор, — а я посмотрю.

И он стал карабкаться по камням к расщелине невысокой скалы. Там кружилось несколько «сладких мух», так называли пчёл древние греки. Вскоре оттуда послышался голос друга:

— Так и знал! Пчелиное семейство здесь. Вон и соты…

Никифор лихо спрыгнул вниз, хлопнул ладонью о ладонь, отряхивая пыль, и засмеялся.

— Ты чего это? — удивился я.

— Вспомнил, — ответил друг.

— Что вспомнил­то?

— В прошлом году в эти места мой сосед на лето привозил пчёл для медосбора. Один рой, молодняк, целиком у него улетел. Наверное, это те самые пчёлы.

— Давай соберём их, положим в рюкзак и вернём хозяину, — предложил я.

— Нет, этого делать нельзя, — покачал головой Никифор. — Чувствуешь, как мороз крепчает? Пчёлы могут дорогой замёрзнуть в рюкзаке. Придётся дождаться весны. Пусть наш подарок соседу будет сюрпризом.

— Верно, — согласился я, и мы бодро потопали в посёлок.

На нашем балконе белая голубка Марта свила гнездо. Отложила в него два яичка, но высиживать их почему­то не стала – улетела.

Чубарый сизарь Петя остался у гнезда один. Походил вокруг него, походил, бубня что­то сердитое, а вскоре тоже исчез. Однако дня через два он снова появился на балконе, но уже не один – с новой подругой. Она осмотрелась вокруг и безропотно накрыла гнездо. А тут, откуда ни возьмись, прилетела законная хозяйка. Марта с налёту стала отгонять соперницу, но не тут­то было! Петя встал на защиту будущей мачехи, и смело отбил гнездо от ветреной подруги. Так велика оказалась его обида. Марта улетела и больше не появлялась. А вскоре балкон наполнился весёлым писком птенцов.

За дорогой – пшеничное поле. Колосья налились. Стоят литые, тяжёлые, будто вобрали в себя весь летний зной, напитались росой и грозами. На закате и на рассвете, когда на землю опускается недолгая прохлада, с поля доносится отрывистый и требовательный голос перепела:

– Подь­полоть! Подь­полоть!

Бабушка, услышав его, всякий раз откладывает на минутку дела и добродушно ворчит:

– Ишь, дурень, нашёл время полоть. Прозевал милок. Не полоть надобно, а уж косить пора, – и сама улыбается…

Бабушка, как всегда, права. С первыми лучами солнца выходят в поле комбайны. Рокочут деловито и сноровисто. И вскоре там, где колыхались бронзовые волны, поле ощетинивается колючей стернёй.

А в полдень сынишка комбайнёра Севастьяна, бегавший к отцу в поле с узелком еды, принёс в посёлок рябого перепела. Птица была… мёртвой – попала под острую косилку.

Может, это был тот самый певун, который тщетно звал людей на прополку? И впервые за всё лето вдруг тихо стало в поле и сиротливо на душе. Особенно на закате и на рассвете. И ветер свистел такой одинокий и пыльный… И колючая стерня навевала уныние.

Неуютно жить на земле без песни, хоть и перепелиной.