В заповеднике объявился браконьер. То кекликов настреляет, то дикобраза добудет – и скроется незаметно. Словно шакал паршивый. И делал он всё это без всякой лицензии.

Конечно, егерь Мурад догадывался, чьих рук это дело. Но, как говорится, не пойман – не вор…

Однажды перед рассветом Мурад услышал глухой хлопок. Это был выстрел. И раздался он со стороны южного склона.

Егерь быстро снарядил коня и отправился в ту сторону, откуда прозвучал выстрел. Ибо накануне никто из охотников у него не отмечался.

Мурад долго объезжал свои владения. Останавливался, прислушивался. Солнце поднималось над горами. И птицы пробовали голоса в густой листве деревьев: не разучились ли петь за ночь?

У Верблюд­горы егерь остановился. Задрал голову. Здесь вдоль каменистой осыпи проходила козья тропа.

Взгляд Мурада снова медленно опустился к подножию. Но что это там, вдалеке? Никак человек?!

Егерь пришпорил коня. Так и есть. Под грудами камней кто­то лежал. Лицо незнакомца было окровавлено, а рядом валялось разбитое ружьё.

Мурад спрыгнул с коня. Расчистил камни. Прильнул ухом к груди человека. Под курткой его слабо билось сердце. Жив, жив!

Егерь с трудом погрузил незадачливого охотника на лошадь и немедля отвёз в совхозную больницу.

Браконьером этим, выяснилось, оказался кишлачный почтальон Махкам. Он был искусным охотником.

В то злополучное для Махкама утро он находился у Верблюд­горы, когда показались козлы. И хотя охотник знал, что стрелять в горах снизу вверх опасно, жадность поборола в нём всякую осторожность.

Взяв на мушку одного из винторогих красавцев, Махкам нажал на спусковой крючок. Испуганные козлы шарахнулись врассыпную, а потревоженные камни смертоносным градом зашлёпали вниз и накрыли браконьера.

Врачи с большим трудом вернули его к жизни.

Мурад не стал составлять протокол.

Он посчитал, что Махкам и так наказал себя сурово.

Юсуф — известный человек на джяйляу. Он не только чабан, но и искусный охотник. За меткость и гостеприимный нрав земляки называют Юсуфа индейским именем — Соколиный Глаз. И Юсуфу очень нравится это прозвище.

Когда бы вы ни заглянули к Юсуфу домой в гости, Соколиный Глаз обязательно попотчует вас пловом. При этом непременно почмокивая губами, скажет:

— Ешь, ешь дорогой! Такого плова ты ещё не пробовал — из свежих кекликов…

Еще утром летали!

И все без слов поймут, что Юсуф недавно был на охоте. А какой стрелок Соколиный Глаз — повторять не надо!

И вот однажды… Как обычно, на рассвете Юсуф отправился на охоту. Сказал домашним, что вернётся к обеду. Но уже и солнце скрылось за перевалом, и холодком потянуло из степи, и овцы затихли в загоне, а Юсуфа всё нет и нет… Не пришёл охотник и ночью, и утром следующего дня. Такого раньше не бывало — Соколиный Глаз всегда держал слово. Забеспокоилась жена, послала сынишку Акрама к друзьям Юсуфа, тоже охотникам, узнать, что могло случиться с мужем…

И то правда: не может человек беспричинно пропасть. Тем более такой, как Юсуф. Отправились охотники вместе с Акрамом на поиски своего земляка. Полдня проплутали по горам. Все потайные тропы осмотрели, все родники, куда спускаются звери и птицы напиться. Нет нигде Юсуфа. Ни следов, ни примет… Как сквозь землю провалился. И на крики не отвечает. Сумрачные возвращались на лошадях друзья Юсуфа. Но особенно переживал Акрам, очень уж он любил своего отца. А когда всадники проезжали выжженной степью, они издалека увидели стаю диких голубей. Сизари с беспокойством то опускались, то взмывали столбиком над заброшенным колодцем. Это насторожило охотников. Особенно наблюдательного Мурада.

— Вай, — удивлённо воскликнул он. — Что там, интересно, птицы потеряли? — и пришпорил своего коня.

Вскоре от колодца послышался взволнованно­радостный вопль Мурада. Так, должно быть, кричал Робинзон Крузо при виде Пятницы. Мурад звал на помощь остальных охотников.

Оказывается, в глубоком колодце находился Юсуф. Дрожащим голосом, заклиная Аллахом, он молил Мурада вызволить его из каменного мешка — зиндана.

Друзья с трудом, с помощью аркана, вытащили незадачливого охотника на свет. Соколиный Глаз был весь помят, поцарапан, а правая рука, видимо, от удара, опухла.

Рядом с колодцем валялись старый чекмень и сеть…

Юсуфа пришлось срочно увезти в совхозную амбулаторию, где ему обработали раны.

Но как же храбрый Соколиный Глаз оказался на дне заброшенного колодца?

Об этом Юсуф явно не хотел рассказывать. Однако после долгих уговоров друзей и близких все же признался…

В то злополучное утро он отправился не как обычно в горы за кекликами, а свернул в степь, к заброшенному колодцу. Юсуф заметил, что с некоторых пор туда на ночлег постоянно слетаются большие стаи сизарей. Стенки колодца обложены лозами виноградника и ветками саксаула. На дне всегда прохладная водичка. В этих стенках голуби строят свои нехитрые гнёзда, выводят птенцов. Вот Юсуф — Соколиный Глаз и пристрастился «охотиться» на них с помощью чекменя и сети. Накроет ими «окно» колодца и кричит. Сизари мечутся в тесном тоннеле, бьют крыльями, рвутся к свету и застревают в крупных ячеях сети­«ловушки». Тут их только успевай вытаскивать и складывать в мешок.

Потом Юсуф готовил из них свой знаменитый плов, а гостям говорил, что потчует их кекликами.

Но в тот раз ему не повезло: он оступился и сам оказался в «капкане» — на дне колодца. Хорошо ещё шею не сломал. Да спасибо друзьям — пришли на подмогу вовремя.

С тех пор Юсуф — Соколиный Глаз больше не охотился на диких голубей, посчитав случившееся карой Всевышнего. Предпочитал, как раньше, ходить в горы на кекликов. Правда эта охота намного сложнее — требует труда и терпения, да зато безопасная. Горы кругом, деревья, чистый воздух. Да и плов из кекликов, если честно, куда вкуснее и ароматнее…

Однажды осенью Мурад обратил внимание на огромного беркута. На рассвете он вылетал из своего гнезда и долго кружил над горами в поисках зайцев­толаев, которых в пожухлых травах и под камнями не так­то просто закогтить.

Егерь знал: обычно в эту пору беркуты откочёвывают на равнину, где легче добыть пищу. Очень его заинтересовало – чем же, на самом деле, питается «небесный великан»?

Как­то, объезжая на лошади свой участок, Мурад наткнулся на дне ущелья на остатки волчьего пиршества – голову и кости каменного козла, по­местному – теке. Егерь сразу вспомнил, недавно взлетевшего с этого места беркута.

«Вот, оказывается, за какими «зайцами» он охотится», – усмехнулся Мурад.

Егерь и потом стал замечать: там, где кормились волки, непременно появлялся беркут.

Между тем всё чаще и чаще на горных тропах стали встречаться останки козлов. Мураду пришлось отстрелять серых хищников.

А как же беркут?

Улетел на равнину.

Так может и лучше для него. А то, совсем разучится, как добывать себе пищу.

У Мурада пропал осёл. Белый, как снежники на северных склонах Чимгана, не тающие даже летом. Днём он пасся возле трёх чинар, где простора больше и травка слаще. А вот вечером почему­то не вернулся во двор к хозяину.

Осёл был незаменимым помощником по хозяйству: дрова привезти из лесхоза, мешки с кормом для домашней живности или «сделать» базар, как говорят на Востоке, – только запряги в арбу, а там он сам дотянет.

В общем, обеспокоился Мурад не на шутку внезапным исчезновением своей скотинки. Такого раньше не случалось. Пошёл по соседям спрашивать: не видел ли кто белого осла? Такой на всю округу один… Односельчане пожимали плечами, цокали языком, говорили «нет», успокаивали Мурада, мол, подожди – сам отыщется, придёт. До поздних звёзд ходил егерь по дворам, но так и не услышал ни от кого утешительного ответа.

Тогда Мурад чуть свет отправился на поиски осла в окрестности кишлака. Обошёл все знакомые ему места – овраги, каменные гроты, кустарники, берега звонко скачущей по галькам вспененной Акташки… Вскарабкивался на огромный валун. Зажимал большим и средним пальцем нижнюю губу и пробовал кричать по ослиному. Обычно на рассвете длинноухие включались в такую перекличку, как перепела на клеверниках – то в одном месте ударят, то в другом. Однако в ответ Мурад ни шороха, ни малейшего живого присутствия не услышал и не почувствовал.

Всё это ещё больше навевало тревогу за судьбу осла. Неужели увели? Но такого отродясь не случалось у горцев.

Тогда Мурад направился в сторону заброшенного колодца, со временем превратившегося в широкую и глубокую яму с тухлой, «цветущей» водой. И что его туда толкнуло? Сам не понимал. Наверное, инстинкт…

Ещё издалека егерь услышал шумные всплески и возню. Мурад ускорил шаг, потом побежал. Возле ямы он остановился. Сердце колотилось чуть ли не у самого горла. На дне ямы по самую шею в воде стоял его осёл зелёный от ряски. Увидев своего хозяина, он рванулся, было, к нему… Да где там! Животного разделяла от спасения скользкая «стена» высотой в полтора метра… А это ещё кто? Рядом с ослом, осклабившись, барахтался незнакомый лобастый пёс, тоже покрытый зелёнкой. Ба, да ведь это же – волк!

Нет, одному никак не вытащить осла. Это Мурад понял сразу, и он, не теряя времени, поспешил в кишлак за подмогой.

Сельчане, придя с верёвками и жердями, с огромным трудом вытянули из необычного «капкана» обессиленного осла. Его загривок и круп кровоточили. Всё это говорило о том, что на животину возле трёх чинар, напал волк. Осёл, спасаясь от хищника, с испугу бросился наутёк и угодил в яму. Волк в порыве погони прыгнул за ним. Такая ситуация, как ни странно, спасла длинноухого.

А как же волк?

За шкуру серого разбойника правление совхоза наградило Мурада денежной премией и барашком.

Егерь на радостях приготовил для односельчан праздничный плов.

Дядя Ахмад беданабоз, а по­русски — перепелятник.

С наступлением весны улочки и сады нашего кишлака наполняются звучным перещёлком перепёлок. Мой дядюшка был мастером по ловле этих птиц. За оврагом на клеверном поле он ставил силки и часто приносил домой пернатых пленников. Самочек Ахмад отдавал мне, а голосистых самцов оставлял себе. Новосёлов я сажал в клетку, поил родниковой водой, кормил просом. А спустя некоторое время я незаметно отпускал их обратно на волю. Когда дядюшка интересовался, как, мол, поживают мои перепелки, я отводил в сторону глаза и хитрил: говорил, что одних кошки слопали, а другие — улетели.

Во дворе у Ахмада под виноградником висели четыре клетки­тыквянки. В них жили любимые дядины певчие перепёлки с подрезанными крыльями. Иной раз птахи так сильно бились головками о сетку, что вскоре макушки их становились лысыми. Особенно своё беспокойство птицы проявляли на рассвете и вечером, когда с поля доносились голоса их свободных сестёр и братьев.

В такие минуты мне до слёз становилось жалко пленных птах.

Однажды, когда дядя Ахмад уехал по делам в город, я не выдержал и выпустил всех его перепёлок за кишлаком. Птицы тут же скрылись в густую траву. А вскоре оттуда зазвучали сначала робкие, а потом весёлые голоса: «Пит­плит, пит­плит!..»

Домой я возвращался радостный. Не шёл, а летел. Будто у меня самого выросли подрезанные крылья. Но у ворот я неожиданно наткнулся на… дядю Ахмада. Он, оказывается, уже вернулся… А может, никуда и не уезжал… Увидев в моих руках пустые клетки, дядюшка так разгневался, что целую неделю не разговаривал со мной. Но я всё равно чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.