Это Псково­Печерский монастырь — один из самых знаменитых в России. Стоит он, как в чаше, у подножия трех небольших гор, на склонах которых амфитеатром расположен чудный архитектурный ансамбль. Основание монастыря уходит в глубь веков. Первые пустынножители появились здесь шесть столетий тому назад. Название свое обитель получила от пещер, в которых жили ее насельники. Велики заслуги монастыря перед Церковью. Отсюда распространилось христианство на Лифляндию. Из иноков монастыря вышли восемь епископов и патриарх всея Руси Иосаф.

В настоящее время в монастыре семьдесят монахов и послушников. В обители семь действующих церквей и собор Михаила Архангела. Мы попросили наместника монастыря Алипия (учившегося в свое время в Репинском институте) показать местные достопримечательности. И вот монах, будто сошедший с картины Нестерова «Пустынник», с тонким иконописным лицом и седою длинною бородой, ведет нас в святая святых обители. Взяв в руки тонкие свечи, чтобы освещать себе путь, мы входим в песчаные пещеры. Общая протяженность их свыше двухсот метров. Песок под ногами совершенно белый и до того крепкий, что за всю историю никогда не было обвалов. Никаких запахов в пещерах нет, а цветы вот благоухают.

Читая надписи на керамических плитах в местах захоронений, мы идем из улицы в улицу. Наш проводник, рассказывая об умерших как о живых, говорит: «А вот здесь живут предки А. С. Пушкина». Мы наклоняемся и, еле разбирая полустертую надпись надгробного памятника, читаем: «Симион Васильев Пушкин, инок, умер 24 января 7073 (1562 г.)». Нам напоминают, что предки поэта испокон веку жили на Псковщине. Сам Александр Сергеевич был здесь частым гостем, и, кто знает, — не в монастырских ли стенах он подсмотрел типы тех людей, которые впоследствии стали действующими лицами драмы «Борис Годунов».

Всего в пещерах захоронено свыше десяти тысяч человек. Мы вопросительно смотрим на пустые свежевырытые ниши в стенах. Перехватив наш взгляд, монах отвечает: «У нас каждый брат при жизни готовит себе место для вечного упокоения». Осмотр окончен. Мы упираемся в барьер, за которым — алтарь подземной Рождественской церкви с мерцающими лампадками над древними ликами святых, безучастно взирающих на мир из далекого прошлого.

В Успенской церкви, вырытой в подошве горы в XVI веке, нам показывают замечательное собрание икон, которым гордится монастырь. Среди них подлинный шедевр — древнерусская икона Успения Богоматери, написанная мастером Алексеем Малым в 1521 году.

Мы обходим монастырь по древним стенам, которые сами по себе — удивительное произведение русского зодчества. Величественные, двадцатипятиметровые башни и мощные стены возведены во времена Ивана Грозного. Эти каменные громады, оснащенные передовой для того времени техникой (бойницы в несколько ярусов), создали монастырю славу «железного города». В течение веков монастырь был щитом Псковско­Новгородской земли от всех нашествий иноземцев. Под его стенами стояли польский король Стефан Баторий, литовский воевода Лисовский, шведские короли Густав II Адольф и Карл XII, но никто из них не смог расколоть этот «орешек».

Со смотровой площадки одной из башен нам открывается сказочной красоты вид на архитектурный комплекс. Видны все церкви, каждая из которых — неповторимое явление русской национальной архитектуры. Вот старинная звонница, построенная в XVI веке. На ней в два яруса колокола — от многопудовых великанов до малюток­подголосков. Самый верхний колокол — дар Бориса Годунова, во втором ярусе два левых больших колокола — дар Ивана Грозного и Петра I. Внизу у колокольни на столбе висит огромная, несколько метров в длину, старинной поковки стальная дуга, так называемое «адамово ребро». Когда еще не было колоколов и звонницы, их заменяло это вечевое било.

Недалеко от главного входа возвышается белокаменная, редкой красоты пропорций Никольская церковь, построенная в 1565 году псковскими мастерами. Пожалуй, это самое запоминающееся произведение древнерусского зодчества на территории монастыря: одноглавая, с характерным псковским декором на шее главы и на стенах и вынесенной в сторону звонницей. Это церковь­бастион, церковь­воин. В ее подвалах хранились боеприпасы, во время осады она была убежищем для гарнизона. Два колокола на ее ажурной колокольне — это военные трофеи, отбитые в 1581 году защитниками монастыря у войск Стефана Батория.

На горе высится доминанта всего ансамбля — собор Михаила Архангела, построенный в 1827 году в память о победе над Наполеоном.

Мы заканчиваем осмотр. Перед нами огромная икона Богоматери в киоте, а под ней — Святые врата, за которыми начинается Кровавый путь. О нем сказать надо особо.

Иван Грозный, придавая крепости большое значение, ревниво следил за верностью ее монахов. Предание рассказывает, как однажды царю доложили, что настоятель монастыря якобы ведет тайные переговоры с его противником князем Курбским. Разъяренный Иван Грозный приехал в обитель. Встречать его вышел игумен Корнилий, но вместо ответа на приветствие игумена царь одним ударом сабли отсек ему голову. Правда, царь будто бы тут же раскаялся в содеянном, взял тело убитого на руки и понес в монастырь по дороге, которая и называется — Кровавый путь. До конца дней своих замаливал Иван Грозный грех этот крупными вкладами в монастырь, жалуя его селами, золотом и серебром, «чудными вельми иконами».

По окончании любезно устроенного осмотра о. наместник пригласил нас на чашку чая. Беседа о нынешнем искусстве была живой, непосредственной и даже эмоциональной. После приема у о. Алипия Илья с Ниной рисовали Никольскую церковь, а я, потрясенный тишиной и умиротворенностью монастырской жизни, фотографировал насельников обители — людей воистину из другого мира.

По возвращении в Ленинград Илья Глазунов познакомил меня со своими однокашниками — художниками Евгением Мальцевым, Леонидом Кабачеком и Рудольфом Карклиным. Из предельно откровенного разговора с Рудольфом Карклиным для меня многое прояснилось относительно формирования идейных убеждений Глазунова и его питерских сверстников. Начало всему было положено в их семьях еще до войны, когда живы были бабушки­дедушки, тетки­дядья — все те, кого именовали в строгие 30­е годы «недобитками». Вот они­то — недобитые дворяне — все «бывшие», общаясь между собой, обсуждая и вырабатывая «линию» поведения в условиях жесточайших репрессий, заронили (даже помимо своего желания) в умы и души подрастающего поколения те проклятые вопросы, ответы на которые созрели задолго до нынешней поры, еще при жизни отца народов по кличке Гуталин.

Среди однокашников Глазунова, учившихся вместе с ним в средней художественной школе (СХШ), а затем в институте имени И. Е. Репина, не было ни одного, кого миновала бы горечь утраты родных в пору сталинских репрессий, блокады Ленинграда, войны. Разве могли эти люди, пройдя через все испытания, живя и учась в городе, где свершилась революция, не соотносить того, чем была Россия, с тем, что сталось с ее народом и его святынями. Духовно­нравственный аспект в среде интеллигенции был определяющим при подведении итогов после смерти Сталина. Отринув Бога и растоптав святыни, большевики не только не смогли построить обещанный рай на земле, но, напротив, превратили страну в лагерь, безжалостно карая всех инакомыслящих. («Из этого рая, не вышло ...ничего», — как говорят ныне по всей Руси великой — и в лагерях, и на воле.)

После войны, когда народ­победитель, осознав свою силу и значимость, явно жить по­старому не хотел, большевики, приноравливаясь, постепенно стали отпускать до предела закрученную «гайку». Это не могло не сказаться на изменении всего климата в стране, наступила «оттепель», а с нею появились первые «ласточки», к числу которых итальянская пресса причислила и Глазунова во время его недавнего пребывания в Риме.

П. Д. Барановский ведет нас с Ильей и Ниной Глазуновыми по Смоленску. Как только сошли с поезда, здесь же, у вокзала, и началась наша экскурсия. Петр Дмитриевич показывал только что восстановленный им древнейший памятник смоленской архитектуры — церковь Петра и Павла на Городянке. Этот храм был построен внуком Мономаха, князем Ростиславом Мстиславичем, в 1146 году. Барановский начал свои исследования по этому храму еще в 1923 году. В 1944­м после освобождения Смоленска от оккуппантов продолжил работу, создал проект консервации памятника, а в 1960­м приступил к трудоемкой и сложной реставрации. Зато теперь этот памятник наряду с черниговской церковью Параскевы Пятницы (XII век) — шедевр реставрации П. Д. Барановского.

После осмотра церкви Петра и Павла Барановский рассказывал нам о своей работе на двух других памятниках XII века — церкви Иоанна Богослова на Варяжской улице (1173) и церкви Михаила Архангела — Свирской (Северской) на Пристани (1190­е годы).

К середине дня двужильный Петр Дмитриевич так укатал нас по крутым смоленским горкам, что мы стали просить у него «пардону», а он пристыдил нас, молодых, и повел показывать любимое им Талашкино — усадьбу княгини М. К. Тенишевой, с которой был знаком до революции.

Как правило, по средам у П. Д. Барановского собираются друзья­единомышленники, ратующие за охрану памятников старины от ретивых ниспровергателей русских национальных святынь. Поскольку прошедшая среда (1 октября) была сразу же после нашего возвращения из Смоленска, то встречу перенесли на сегодняшний день — субботу. Барановский подвел научные итоги нашей поездки в Смоленск, а затем выступил с чтением «Слова о полку Игореве». «Слово» Петр Дмитриевич знает наизусть и читает с глубоким проникновением в его смысл, его поэтику.

— «Великыи княже Всеволоде!.. Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти... Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти, удалыми сыны Глебовы».

Петр Дмитриевич прервал чтение «Слова» и спросил меня:

— Что такое «шереширы»?

Я ответил, что Д. С. Лихачев в своих примечаниях к «Слову» точного определения не дает. Он предполагает, что «шереширы» происходят от греческого слова, означающего «копье».

— Шереширы... Вот держите. — И Петр Дмитриевич протянул мне маленький, размером с детский кулак, глиняный горшочек с узким и коротким горлышком. По словам Барановского, в горшочек заливали специальную горючую смесь и затыкали паклей. Затем, вставив стрелу в горлышко, зажигали паклю и стреляли из лука в стан врага.

— Так это же знаменитый «греческий огонь», которым греки сжигали корабли противников!

— «Греческий огонь», но примененный «посуху», как сказано в «Слове». — И Петр Дмитриевич положил горшочек на книжную полку, где было еще несколько «шерешир», но другой формы.

— Откуда у вас это? — спросил я.

— Из раскопок. Горшочек, который я вам показывал, найден мною при обследовании фундамента церкви Михаила Архангела в Смоленске. Эта церковь выстроена по повелению князя Давыда Ростиславича Смоленского, того самого, который упоминается в «Слове». Строил ее Петр Милонег, мой любимый зодчий. Имя это достойно стоять в одном ряду с именем его великого современника — Автора «Слова».

— А что вы скажете о поэтичности, образной сути «Слова»? — спросил я.

— Много говорить не буду, — ответил Барановский. — У писателя Н. И. Новикова в его журнале «Живописец» за 1775 год есть рассказ о невинном человеке, который во время телесного наказания чуть было не умер, ибо чувствовал уже «свою душу, приближающуюся к гортани и скоро из уст выйти хотящую». Гортань, уста... Сравните с рассказом в «Слове» о смерти князя Изяслава: «...Изрони жемчюжну душу из храбра тела чресть злато ожерелие». Это ли не пример поэтичности! А чего стоят такие, ставшие крылатыми, фразы: «Не буря осколков занесла через поля широкие...» Или: «О Русская земля! Уже ты за холмом!»Сегодняшняя встреча прошла на редкость интересно. Петр Дмитриевич был, что называется, в ударе. Поводом, я думаю, послужило то, что из Смоленска ему привезли пачку «Рабочего пути» со статьей «Свидетель восьми веков» — о реставрации церкви Петра и Павла. К тому же вчера ему был наконец­то вручен диплом о присвоении почетного звания «Заслуженный деятель искусств РСФСР». Взяв из пачки экземпляр газеты, Петр Дмитриевич своим четким, каллиграфическим почерком написал:

«Дорогому Владимиру Александровичу Десятникову на добрую память и в знак искренней глубокой благодарности и дружбы от автора статьи.

П. Барановский

5/Х 63».

В Москву прибыли руководители миланской оперы «Ла Скала» во главе с директором театра доктором Антонио Герингелли (он разбогател во время войны на выгодных поставках для армии, стал хозяином «Ла Скала», но мало смыслит в искусстве, потому за глаза его зовут не иначе как Ерундели) и главным художником театра Николаем Александровичем Бенуа — сыном выдающегося русского художника и историка искусства Александра Бенуа (1870 — 1960).

Незадолго до кончины Александр Николаевич в письме из Парижа благословил свою родственницу Нину Глазунову (Виноградову­Бенуа) и предсказал ее мужу, талантливому художнику Илье Глазунову, большое будущее. Я думаю, что у бывшего идеолога «Мира искусства», художественного руководителя Русских сезонов в Париже (1908 — 1911) было достаточно опыта и творческой интуиции, чтобы по нескольким работам отличить талант от бездари. С тех пор фотопортрет Александра Бенуа с автографом маэстро висит на самом видном месте в мастерской Глазунова. Когда мы приехали после встречи на аэродроме и Николай Александрович вошел в мастерскую Ильи, первое, на что он обратил внимание, был портрет «папочки». По­другому он отца и не называет. Для него он не просто родной отец, но великий человек. Кстати, так относится к старому Бенуа и Глазунов. Илья считает иллюстрации А. Н. Бенуа к «Медному всаднику» А. С. Пушкина одной из вершин мирового искусства.

В недавней поездке Глазунова в Италию Николай Бенуа сыграл первую скрипку. Благодаря своим обширным связям он помог Илье взойти на самый верх художественно­аристократической лестницы. И, естественно, теперь Илья и Нина делают все, чтобы не остаться в долгу. Вторую (а может быть, и первую?!) скрипку сыграла Джина Лоллобриджида. Илья познакомился с ней в Москве во время кинофестиваля, тогда знаменитая актриса позировала художникам. Глазунов пришел на сеанс последним, все места были заняты, и ему ничего не оставалось, как сесть на пол и рисовать Джину в большом ракурсе. Но так уж получилось, что ей понравился именно глазуновский портрет. С этого все и началось. Николай Бенуа привез и вручил Илье, чтобы не видела Нина, письмо от Джины. Но шила в мешке не утаишь. Месяц назад, когда я жил в пустующей квартире Ильи на улице Герасима Курина, туда неожиданно приехала Нина. На столе лежали только что вынутые мною из почтового ящика два письма «par аvion» и открытка с рисунком Сальвадора Дали — «Венчание лавровым венком».

— От Джины почта? — спросила Нина как можно равнодушнее.

Врать было бесполезно. Стараясь не выпадать из взятого тона, я столь же равнодушно молча кивнул. Нескладно все получилось. Я сделал явную промашку, испортил Нине настроение.

С Николаем Бенуа, Ниной и Ильей Глазуновыми — в Эрмитаже. У «Блудного сына» Рембрандта Бенуа попросил меня сфотографировать его: дескать, он тоже блудный сын, вернувшийся в родной город, откуда уехал когда­то в чужие дальние края.

Почти тридцать лет Николай Бенуа является директором художественно­постановочной части и главным художником миланской «Скалы». В театр его пригласил великий Артуро Тосканини (1867 — 1957). С тех пор художник осуществил десятки постановок не только в Милане, но и во многих других театрах — в Париже, Лондоне, Риме, Мюнхене, Рио­де­Жанейро, Буэнос­Айресе. А началось все в 1920 году, когда в Петрограде в Мариинском театре он оформил свой первый самостоятельный спектакль — балет Глазунова «Четыре времени года».

Когда мы пришли в Мариинский театр, в зале никого не было. Бенуа попросил провести его за кулисы. Мы оставили его одного, и он долго стоял там молча, как будто прислушиваясь к чему­то.

После Мариинки была прогулка по городу и встреча Николая Александровича со старинными друзьями. Я сделал несколько групповых снимков и портрет Бенуа на фоне Исаакиевского собора и Петропавловской крепости.

Николай Бенуа — приветливый, легкий в общении человек. Ему за 60, но выглядит он моложаво, всегда подтянут, энергичен.

— Володя, что ты меня все по имени и отчеству зовешь, — обращается Бенуа ко мне, — говори мне «ты» и зови Кока.

Кока, значит, Кока, и мы братски обнялись.

В будущем году «Ла Скала» приедет на гастроли в Большой театр. Давняя дружба связывает два крупнейших театра мира. На сцене Большого театра выступали выдающиеся итальянские певцы Маттиа Баттистини, Титта Руффо, Марио дель Монако. В «Ла Скала» с триумфом выступали Федор Шаляпин и Леонид Собинов.