Два раза — 8 и 9 июня — начинал Бенуа свои письма. Не закончив их, перечеркнул и все же собрался духом и на обороте незаконченных писем написал третье письмо — 1 июля 1964 года. Можно лишь посочувствовать Николаю Александровичу. Его жизнь не назовешь легкой. Претендентов на должность директора художественно­постановочной части «Ла Скала» хоть отбавляй. Могу себе представить, сколько интриг, всевозможных каверз и подсидок пережил Бенуа, но все­таки талант и высокая культура, помноженные на трудолюбие, и по сей день дают ему право быть на капитанском мостике театра. Четким, разборчивым почерком, аккуратно укладывая строку к строке, пишет мне загнанный, усталый Кока:

Ни одному из русских художников, работавших в театре на Западе (Коровин, Бакст, Ларионов, Гончарова), не удалось так долго продержаться в должности главного художника театра, а уж тем более самой «Ла Скалы». Да еще с какими маэстро доводилось работать — от Тосканини и до Караяна! (О певцах, режиссерах и говорить нечего — все великие были «задействованы». Кстати, Жан Вилар в прошлом году работал с Бенуа над вердиевской оперой «Макбет».)

Вместе с тем не ошибусь, сказав, что творчество Н.А. Бенуа у нас мало кому известно. Хотелось бы помочь ему в организации выставки в Москве.

Музей В. М. Васнецова (1848 — 1926) — оазис среди блочных «хрущоб». Дом, в котором жил и работал художник, украшен коньком, нарядными наличниками и деревянными полотенцами. Другого такого нет во всей Москве. И уже это создает настроение. Войдя в чудо­дом, видишь иконы в красном углу, под ними — стулья, лавки, шкафы — все резные, рукотворные, с инкрустациями. Настроение такое, словно в сказку попал. На память приходят живые детские воспоминания­мечтания. Скрипучая лестница ведет на второй этаж — в мастерскую: «После побоища», «Царевна Несмеяна», «Аленушка», «Богатыри», «Снегурочка» — сколько любви к русскому! Такой художник не мог жить и работать нигде, кроме России.

У окна старый мольберт, большая палитра с засохшими красками, полуистертые щетинные кисти. Мне показалось, что в мастерской еще не выветрился густо настоенный запах лаков, олифы, разбавителей, которыми пользовался Виктор Михайлович. Здесь у него в гостях побывало пол­Москвы, друзья, которым показывал новые работы, советовался, делился планами и... негодовал, что уже с 1920­х годов надвигался на первопрестольную смерч, не щадивший ни красоту, ни святыни. Среди тех, кто часто бывал здесь, дружил с обоими братьями — В.М. и А.М. Васнецовыми, — был П. Д. Барановский. Именно с подачи братьев Васнецовых Петр Дмитриевич завел свой «поминальник», куда записывал стертые с лика Москвы памятники и тех, кто совершил этот акт вандализма.

Особо близок был Барановскому в пору создания музея «Коломенское» Аполлинарий Михайлович (1856 — 1933), оказавшийся в 20 — 30­е годы не у дел. Он подолгу жил в отведенной ему Петром Дмитриевичем комнатке Передних ворот в Коломенском. Аполлинарий Михайлович был художником, ученым­археологом, тонким знатоком древнерусского искусства, а в жизни — простым и мудрым человеком. Беседы с ним были для Барановского целительным бальзамом. То были времена очень серьезные. Вечером, как правило, в музей поступала телефонограмма, к примеру: «...В порядке реконструкции Москвы будет снесена церковь Николы на Песках. Просим прибыть для отбора необходимых экспонатов в ваш музей». Рано утром Барановский ехал на Арбат и «отбирал» древние закладные плиты, резные белокаменные наличники, другие детали архитектурного декора от церкви Николая Чудотворца на Песках, где потом был выстроен жилой дом, что рядом с музеем А. Н. Скрябина на Арбате. Еще при жизни Аполлинария Михайловича подклет церкви Вознесения в Коломенском был изрядно заполнен «отобранными» Барановским осколками московских святынь... Что ни говори, а преемство добрых дел продолжается. В наше время воссоздал музей В. М. Васнецова и вдохнул в него жизнь заведующий сектором музеев Управления ИЗО Министерства культуры СССР искусствовед Н. Я. Нерсесов.

Вслед за Псковом побывал вчера в Боровичах, некогда центре Бежицкой пятины Господина Великого Новгорода. Основание Боровичей приписывается святой княгине Ольге (X век). Впрочем, от старины в городе ничего не осталось. Все порушили.

Сегодня целый день — по Новгороду. Федор Стратилат и Спас на Ильине, Св. София и Никола на Липне. Ввечеру — Георгиевский собор Юрьева монастыря. Взошел под своды, и душа вновь возликовала, как и в прежнее мое паломничество сюда. После небольших приходских храмов Георгиевский собор дает возможность зримо представить, что такое подлинное величие, строгость, царственная красота. Мастер Петр, строивший этот шедевр, по праву может сравниться и с Браманте, и с Микеланджело, а ведь он творил на добрых четыре столетия раньше, до Джотто и Мазаччо.

Стемнело, когда я из Юрьева монастыря приехал в Хутынский, что в десяти километрах от Новгорода. Поклонился памяти св. Варлаама и всех праведников, живших в сей обители. Во время войны строения монастыря были сильно разрушены немцами. Реставрация ведется ни шатко ни валко. Нет ни денег, ни техники, ни специалистов. В Хутынском монастыре был похоронен Г. Р. Державин. Могилу его из разбитого монастыря перенесли в Новгород, в кремль.

* * *

Рассказ реставратора Хутынского монастыря, побывавшего во время войны в немецком плену:

«Работали мы в Руре. Вели нас однажды по улице. Налетели американцы. Бомбят. Мы разбежались. Бреду я по незнакомой улице — грязный, худой, голодный. По другой стороне — немка. Увидела меня, подбежала, сунула брикетик хлеба — и назад. Я стою посреди улицы, кланяюсь благодарно, а она идет по другой стороне и плачет. Спасибо женщине­матери. (Было это в 1943 году, мне — семнадцать лет.) Брел я по городу и пришел на кладбище. Бомбежка кончилась, все кладбище изрыто воронками. Иду среди могил, ем хлеб и вдруг как вкопанный застыл. Передо мной — развороченная могила, и у края ее стоит на коленях ангел и плачет; я настолько оторопел, что не сразу до меня дошло — ангел был сбит взрывной волной с соседнего памятника. Столько лет прошло, а видение это до сих пор перед глазами».

Посреди острова, на самом высоком месте, — кладбище. Выбрали кижане это место не случайно. Отсюда открывается такой вид, что невольно радостно на душе становится. Кругом бирюзовое озеро с бесчисленными островами, высокое небо, а рядом, в полутора километрах, сказочной красоты двадцатидвухглавая Преображенская церковь (1714), девятиглавая Покровская церковь (1764) и стройная шатровая колокольня (1874). Строили их кижане так, чтобы самим всю жизнь красотой любоваться и чтобы внукам завет оставить. Даже уйдя из жизни, кижане не расстаются с красотой, потому и выбрали для кладбища самое красивое место.

На следующее утро, по приезде, раным­рано, я пошел побродить по острову. В рассветных лучах солнца увидел нечто необычное. Несколько человек шли за гробом, который везли на санях, как водится здесь от веку.

— Кого хороните? — спросил я.

— Ивана­плотника, — ответили мне.

Знать, мастер был первостатейный, коли даже фамилию не назвали, а просто — Иван­плотник.

Скорбная процессия неспешно шла в гору, к кладбищу. Там кончается земная дорога кижан, небесной же нет конца. Царствие Небесное Ивану­плотнику!

Казалось бы, ну что хорошего на каменистом острове? Ан нет, он красив — весь в холмах, лощинах, изрезан бухтами. Ближе к осени основные цвета на острове — золотой и красный. Золото — скошенные валки хлебов, красный — рясная рябина. Такой обильной рябины я давно не видал. Знать, зима будет строгая.

Идешь по острову и невольно вспоминаешь Нестерова, Рылова, Рериха. Уж очень характерные у них северные пейзажи, будто на Кижах писаны.

А какой здесь воздух! Ей­Богу, кажется, что он имеет цвет. Днем, когда светит солнце, он, как и вода, бирюзовый, вечером, в пору заката, — розовый до красного.

Много легенд сложено о Кижах. В одной из них говорится, что плотник Нестор, срубив церковь Преображения, с самого верха забросил свой чудо­топор в Онежское озеро и сказал:

«Не было и никогда не будет подобной красавицы во всем белом свете».

Не счесть, сколько тысяч людей за два с половиной века прошло по каменистой дороге от пристани на поклон к царице острова — двадцатидвухглавой Преображенской церкви. Никто не ушел отсюда, не восхитившись гениальным творением рук человеческих. Теперь вот и моя очередь приспела.

Двигаюсь из Петрозаводска в Олонец. Ночевал в Пряже. Оттуда утром ездил в село Манига, чтобы посмотреть тамошнюю часовню (XVIII век). Часовня стоит на высокой горе. Внешний вид ее, как и всех часовен нашего Север, очень характерный: в плане — вытянутый прямоугольник, главка на высоком барабане, над входом — аккуратная колоколенка. Барабан и низ шатра колокольни оторочены выступающими зубчиками из досок, отчего вся часовня кажется нарядной и красивой. Главка и шатер колоколенки благодаря декоративному «оперению» похожи на распустившиеся бутоны северного цветка.

На Севере умело выбирали места для часовенок. Я не видел ни одной без настроения. Особенно поразила часовенка близ села Новинка. Стоит она средь вековых, в полтора обхвата, сосен. Идешь, поднимаясь с озера, и не видишь ее за могучими стволами. Деревья расступаются лишь перед самых входом. Какое­то незнакомое чувство испытываешь, увидав ее. На память приходят скиты раскольников, уединение от мира. Ходишь вокруг, смотришь — и не хочется нарушать тишины, — молчишь. Вошли мы с провожатым внутрь — полное запустение. В темноте пошарили руками по стенам, нащупали огромный, высотою в два с половиной метра, резной крест. Он только и остался — все остальное разгромили и растащили.

Когда шли по песчаной дороге назад, определили, почему такое настроение у часовни. Дело в том, что она стоит заброшенная, рядом уже давно никого не хоронят, кругом тишина и покой, селение далеко. «Неживая часовня», — очень точно подметил мой провожатый. И действительно, все другие виденные мною часовни живут, хоть в них и не служат. Рядом с ними кладбища, и от этого впечатление какой­то приветливости их, а эта — мертвая.

Опустевает и постепенно обезлюдевает наш Русский Север. Беда, — и она обязательно аукнется в будущем.

В Олонце мне подарили небольшую икону Георгия Победоносца на белом коне. Всадник копьем бьет извивающуюся гадину, топчет ее копытами. Символ в чистом виде: победа будет за нами!

По пути из Олонца в Лодейное Поле видел издалека древний Свирский монастырь — первое каменное церковное строение в этой поездке.

Озера на Севере тихие, молчаливые. К вечеру, когда садится солнце и еще не поднялся туман, видимость на озере намного увеличивается. Озеро становится совсем тихим и как бы засыпает. Наступает великое северное молчание. Рыбаки в своих лодках застыли и ничем не нарушают тишины. М. В. Нестеров тонко прочувствовал это и передал в картине «Молчание». За время поездки картина Нестерова вспоминалась мне каждый день по многу раз. По своей глубине она может быть таким же эмоциональным талисманом Русского Севера, как «Емшан» Майкова для сына степей — «все обаянье воскрешает...»

В «Советской культуре» опубликована сегодня моя большая статья с двумя иллюстрациями «Почерк мастера» — курсовая работа о художнике Гурии Захарове. Не надо быть провидцем, чтобы предсказать ему большое будущее в искусстве.

Из Италии (Codroipo) пришла открытка с видом Palazzo Conti Manin, где отдыхал летом Н. А. Бенуа.

Хотелось, чтобы выставка удалась и чтобы по ее итогам Николай Александрович был избран почетным членом Академии художеств СССР. Немного найдется художников, кто бы с таким успехом в течение трех десятков лет представлял великое русское искусство за рубежом, как Н. А. Бенуа. Если уж Бенуа не академик, то кто же тогда академик?

В «Литературной газете» опубликована статья Л. М. Леонова «Прошу слова». Поводом послужил опубликованный проект новой русской орфографии.

Сперва «вострым ножом по живому телу» реформу с церковью обстряпали, (у колоколов с мясом языки повыдирали, потому «на площади в рельсу бьют»), теперь вот за русский язык принялись. Знаем, чем это может кончиться. «Вже» поняли кое­что.

Е. А. Фурцева собрала актив Министерства культуры и проинформировала о состоявшемся Пленуме ЦК КПСС, освободившем Н. С. Хрущева от обязанностей Первого секретаря ЦК и члена Президиума ЦК КПСС. Мне показалось, рассказывая, Фурцева «брала реванш» за то, что Никита Хрущев в 1961 году предал ее, не включив в состав Президиума ЦК.

(Первый муж Фурцевой — мой сосед по кабинету М. Л. Яжгунович — сообщил мне по секрету, что «Катя тогда попала в больницу» — попытка к самоубийству.)

Хрущев был обязан Фурцевой своей победой в 1956 году над «блоком» Маленкова — Молотова и «примкнувшего к ним Шепилова». Фурцева в тот памятный день, присутствуя на закрытом заседании Президиума ЦК и будучи единственной женщиной, сумела «вырвать» себе право выйти в туалет. Воспользовавшись этим, она тут же позвонила своему помощнику и, как первый секретарь МК, приказала немедленно вызвать верных Хрущеву членов ЦК — москвичей на заседание Президиума. Хрущев тогда победил, и Фурцева заняла свое место на партийном Олимпе. Теперь, спустя восемь лет, опальная Фурцева, выступая перед нами, не стеснялась в выражениях. Она неумолимо развенчивала Хрущева, обвиняя его в волюнтаризме, субъективизме, в отрыве от партии и пр. Место Хрущева занял Брежнев. А у меня никак не выходит из памяти сцена — недавнее чествование Хрущева. Вручая очередную Золотую Звезду Героя, Брежнев говорил тогда, обращаясь к Хрущеву: «Дорогой друг! Позволь поздравить тебя...» Хрущев, усыпленный лестью подчиненных, уехал в отпуск на юг. Заговорщики только того и ждали.

Вот тебе и друзья по партии. Как говорят в подобных случаях мужики, не объвыкшие в партийном этикете, таких друзей — за ... , да в музей.

— Нырнул Хрущев в море генсеком, а вынырнул пенсионером, — откомментировал событие Глазунов. И прибавил в стиле художнической бурсы: — Как ни ныряй, все равно голая ж... видна.

— Тебе еще чья­то видна?

— Всех преемников Хрущева, вместе взятых, обязательно будут еще нырять.