В горах у егеря Никифора
Под хвойной крышей
Дождь застал меня на тропе:
Куда спрятаться?
Впереди – горы, внизу – долина.
Справа – каменистая речка с ледяной водой, а слева… Постой, постой! Да это же арча… Высоченная, древняя. Верхушка её сломлена – то ли грозой, то ли ветром.
И я Тяньшаньской рысью метнулся под пахучий спасительный полог – хвою. Здесь было сухо. На земле лежали рыжеватые хвоинки. Сквозь них просачивалась зелёная трава.
Хорошо!
И только я подумал об этом, а надо мной как бомбанёт – бабабах! Небо, горы – всё обложено мохнатыми влажными тучами. И дождь на глазах стал превращаться в ливень.
Но что мне эта непогодь, когда над головой крыша! Живая, хвойная. Пусть редкие капли пробиваются – всё равно не страшно. Можно переждать «небесный водопад».
Сначала я подумал, что под широченной арчой нахожусь один. Но стал оглядываться по сторонам, осматриваться, прислушиваться. И стало ясно, что это не совсем так.
Под ногами копошились муравьи. Суетливые, большеголовые. Они строили пирамидумуравейник, как древние египетские работяги. Из хвои, соломинок, крылышек насекомых.
А ещё выше над головой – если смотреть прямо по стволу – я увидел светлосеребристую, переходящую в нежно палевый цвет, кольчатую горлицу. Притаилась, не шелохнётся.
Видно, дождь застал её тоже врасплох.
Чуть повыше горлицы сидел дятел.
Плотно прижав тёмные крылья к бокам, этот пернатый «кузнец» выстукивал крепким клювом по коре. Что, мол, терять понапрасну драгоценное время! Ливень – ливнем, а подлечить дерево надо.
Над дятлом, метрах в полутора, мелькнуло белое перо.
Ну, конечно, это сорока.
Несмотря на шум дождя, всё равно сизохвостой не сидится на месте. Прыгает с ветки на ветку. Непоседа…
Я стал приглядываться ещё внимательнее. Не упустил ли когонибудь из виду? Вроде, нет.
И только я так подумал, со стороны каменистой речки, из кустов барбариса, вынырнул заяцтолай. Мокрый, взъерошенный. И пулей – в мою сторону.
Но у самой арчи, в двух прыжках от меня, остановился. Замер, лупая гляделками по сторонам. Почуял чужого. И как подпрыгнет! Прямо сальтомортале! В горы помчался. Там безопаснее. Там нет человека.
Но почему ушан из одного укрытия кинулся в другое? Я стал смотреть вокруг себя. И тут возле бугристых корней заметил неглубокую ямку. В ней застряло несколько белёсых ворсинок.
Вот оно что… Это же место лёжки косого. Значит, я занял чужое место. Сделалось неловко.
«Ну, ничего, – подумал я. – Откуда мне было знать об этом? Самто тоже хорош. Пристроился бы рядом. Вместе всё веселее… Я же не обижу!»
И только я об этом подумал, как ливень прекратился. Откатился в сторону, за Верблюдгору.
Стало непривычно тихо.
Изза рассеявшихся смуглых туч брызнуло солнце.
Я выбрался изпод своей уютной крыши. Капли на острых иголках арчи сверкали сказочными блёстками. Было удивительно свежо от запаха диких цветов и сырой почвы.
Горлица гулко заворковала. Голос её напомнил перекатывание чёток из пустых абрикосовых косточек. Песенка птахи была простой и лучистой:
– Ууу, ууу, – с ударением на втором слоге.
Заметив меня, горлица шумно захлопала крыльями, снялась с места и зигзагообразно полетела в сторону тополиной рощи. Должно быть, там находилось её гнездо.
Дятел тоже полетел вслед за ней.
А сорока, то, громко тявкая собачкой, то, мурлыча кошкой, стала кружиться вдоль пастушьей тропы, выискивая, кому бы рассказать о своей встрече с человеком.
Ну что же, и мне пора в путь. Наверное, грибышампиньоны после такого дождя вымахали на целый вершок. Прячутся от меня вон на той зелёной поляне возле умытых камней. Я, кажется, даже чую их сладковатосальный дух.
До свидания, арча – мой гостеприимный кров!
Возвращайся, заяцтолай к своей лёжке!.
Про медведясладкоежку
У Михаила Пришвина есть классический охотничий рассказ «Анчар» о гончем кобеле, которого автор обменял у деревенского мужичка на корову.
Рассказ очень живописен и эмоционален. Читая его, вспоминаешь охотничьи полотна Коровина, музыкальные фантазии Свиридова. Чувствуешь запахи поздней осени: снега и листьев, шорохи капель и ветра, волнующую музыку гона. Но вместе с тем рассказ трагичен. В финале Анчар погибает от неосторожного выстрела друга Пришвина, тоже охотника, приехавшего к нему из города. И они, каждый посвоему, тяжело переживают неожиданную беду.
Рассказ заканчивается словами: «Охотника этого вы все знаете, у каждого из нас есть такой Сережа на памяти».
Нет, нет, Пришвин не осуждает своего друга, он только констатирует печальный факт, ведь на охоте случается всякое.
Рассказ написан в середине 20х годов прошлого века.
Шли мы както с Никифором по южному склону, где среди скал встречаются поляны, густо заросшие травой, боярышником, кустарником. Взбираясь на очередной скальный выступ, мой провожатый вдруг резко присел, словно спрятался. Подбираюсь к нему, выглядываю изза скалы и вижу: под кустом ежевики, густо увешанной спелыми ягодами, сидит медведь. Среднеазиатский белокоготный мишка. Задние ноги сложены «потурецки», передние – на коленях. Глаза закрыты, а на морде такое удовольствие, как у аксакала в чайхане, только что откушавшего отменного плова.
Поскольку до «картины» не больше полтора десятков метров, мы затаили дыхание – медведь не представлял для нас никакой угрозы – и с интересом стали наблюдать, что же он будет делать дальше… Через минутудругую косолапый открыл глаза, передвинулся чуть правее, прицелился и – рраз – обеими лапищами оголил ветку – закинув ягоды вместе с листьями прямо в открытую пасть. Раздавив зубами ягоды и почувствовав вкус кислосладкого сока, медведь снова закатил глаза, и всё блаженство, которое он испытывал в этот момент, опять расползлось по его физиономии.
Далее сдерживаться мы не могли и прыснули со смеху. Сладкоежка вскочил, завертел своей кудлатой башкой, а, увидев незваных зрителей, сделал досадливую гримасу, чтото проворчал под нос и кубарем покатился за скалу.
А ежевика была действительно вкусная. Спасибо медведю, подсказал!.
Абрикосовый дождь
Только что светило солнце. Но вот с северной стороны наползла влажная лохматая туча. Потемнело кругом. Полоснуло по лицу прохладой.
Ничего не поделаешь. Такая уж изменчивая погода в горах. Вотвот брызнет дождь. Надо спрятаться. А куда? Горы кругом, скалы… До арчовника далеко. Да и не успеешь добраться.
– Айда вниз, в абрикосовую рощу, – сказал Никифор. – Там и переждём непогоду.
Бежать вниз – это не карабкаться вверх. Существенная разница!
И вот мы, запыхавшиеся, подгоняемые ветром и крупными каплями дождя, в абрикосовой роще.
Кроны смыкаются над головой, тревожно шумят. Справа сверкнула молния над той самой тропой, где совсем недавно пробегали мы. Хлынул дождь, но до нас он почемуто не доставал. Зато ветер бушевал над деревьями, и крупные золотистые плоды абрикоса, словно дождь, стали шмякаться о землю.
Я подставил ладони и поймал парочку абрикосов. Попробовал. Вкуснотища! «Мииёд», как говорят кураминцы.
Никифор засмеялся и тоже поймал несколько абрикосов.
Удивительно! Совсем рядом хлещет настоящий ливень, а здесь – абрикосовый. Шлёпаются крупные плоды на сухой суглинок сочными брызгами. Испещрили золотинками все поляны и тропки в роще.
Ветер утих. И ливень прекратился сразу. Засияло снова солнце над горами.
– Смотри, сколько абрикосов нападало, – посетовал я. – Пропадут ни за что ни про что… Жалко!
– В природе ничто не пропадает даром, – усмехнулся Никифор.
Этой же ночью – лунной и светлой, под звонкий оркестр цикад – егерь снова привёл меня в абрикосовую рощу.
Мы остановились возле смытого весенним яроводьем огромного валуна.
Ещё издалека мой слух уловил какоето первобытное чавканье.
– Слышишь? – прошептал Никифор. – Это дикие хрюшки поедают утреннюю падалицу… Золотой дождь!
Разумеется, такие встречи, мне всегда «дарят» стихи. И эта встреча не стала исключением. В тот же день родились стихотворные строки:
Я спал в Кураминах в пещере дракона,
И с тучами рядом по тропам плутал.
А ветер высокий со снежного склона
О чёмто заветном и давнем шептал.
Я в жаркие полдни, подставив ладони,
Ловил золотой абрикосовый дождь.
И, может, впервые действительно понял,
Что счастье не там, где порой его ждёшь.
Оно улыбалось в ручье белопенном,
Гудело пчелой, басовитей струны.
А то, что казалось когдато бесценным,
Теперь уже впрямь не имело цены.
Непрошенная гостья
В конце весны на рассвете возвращались мы с сыном с гор, где были в гостях у Никифора.
Вышли в путь затемно, чтобы успеть с восходом солнца добраться до посёлка, к первому автобусу в город.
Шли мы вдоль глубокого оврага, поросшего высокой травой и колючим шиповником. Было тихо. И вдруг в этой тишине на дне оврага, где позвякивал шустрый ручеёк, послышалась возня. Хрюканье, тявканье. То ли поросёнка, то ли собаки…
Мы остановились, замерли.
И тут из редкого кустарника на крохотную поляну вылетела лиса, за нею следом — барсук. С белой проточинкой во лбу, с виду неповоротливый.
Однако, несмотря на это, лиса еле успевала улепётывать от него.
Когда звери скрылись из глаз, Андрей недоумённо посмотрел на меня: что, мол, там стряслось?
— В овраге, видимо, нора барсука, — объяснил я. — А лиса хотела занять её.
— Как?
И тогда я рассказал Андрею историю, конец которой мы невольно подсмотрели.
… Барсук — животное трудолюбивое. Он сам выкопал себе жилище — глубокую нору. Утеплил её травой, листьями. Обжил. Уютно и чисто стало в ней. С наступлением сумерек барсук выходил на охоту. Выдёргивал корешки, лакомился жуками, ловил кузнечиков. А если повезёт, то выкапывал из норок мышейпесчанок.
Перед рассветом, когда начинали тускнуть звёзды, барсук возвращался в свою хатку.
Однажды он задержался. И придя к норе, почуял чужой запах.
Кто же это был?
Ну, конечно, лиса! Воспользовалась отсутствием хозяина и вселилась в его жилище. Не потерпел барсук такого нахальства. Выгнал непрошенную гостью. Он хоть и неуклюж, но когда рассердится, держись! Да всё равно остался без хатки: теперь барсук ни за что не войдёт в неё, слишком уж он чистоплотен. Зная это, лиса заранее постаралась испортить нору неприятными запахами.
Теперь бедному барсуку невольно придётся строить новую хатку.
Разве не обидно?
«Сухопутный морячок»
В субботу мы с приятелем собрались поохотиться на диких голубей. Солнце уже показалось над перевалом и окрасило верхушки гор, когда мы вышли за посёлок на пыльную просёлочную дорогу.
Стояла глубокая осень. Слева и справа простирались поля, вспаханные под озимые. Небо было чистым, светлоголубым и предвещало хорошую погоду. По дороге говорили о всякой всячине: о прошедшем лете, о приключениях на рыбалке… Так было веселее идти. Поля постепенно оставались позади. Дорога, перешедшая в тропу, взлетала круто вверх. И чем ближе был перевал, тем чаще на пути встречались камни — большие и маленькие. Становилось прохладнее. Вдруг справа от нас, шагах в десяти, изпод камня выпорхнула птица. Пепельного цвета, а по грудке — волнистые белые полоски. Это был кеклик. «Сухопутный морячок», — называл её мой напарник, потому что она никогда не видела моря.
Я приподнял ружьё.
— Не надо, — шепнул приятель и, отводя мой локоть, показал на небо.
Над нами плавными кругами парил огромный беркут, которого охотники в шутку называют «летающее крыло». Он то поднимался высоко, то снова опускался. Местность здесь была открытая и, кроме камней да редких колючек, от пернатого хищника абсолютно негде было укрыться. Нам стало ясно, почему «сухопутный морячок» не улетает от нас. Он искал у людей защиты. Я закинул ружьё за плечо, и мне стало почемуто стыдно. Так и шли мы до ближнего горного ключа, сопровождая кеклика, который держался от нас на близком расстоянии.
А высоко в небе, в лучах солнца, кружился незадачливый беркут.
«Ага, разбойник! Не повезло тебе сегодня… Так и надо!» — ликовал я.
У ручья, поросшего серебристым лохом, алычой и дикими кустами шиповника, кеклик скрылся.
Приятель улыбнулся, и погрозил кулаком удаляющемуся беркуту.
