раньше никогда не ночевал в пустыне под открытым небом, тем более в песках. А тут Мурад говорит мне:

– Оденься потеплее. Возьми тельпек* и чапан. Поедем далеко-далеко, саксаул рубить… Может, ночевать останемся…

Легко сказать Мураду: «Ночевать останемся…» А каково мне, городскому жителю?

Я тут же представил себе скорпионов, каракуртов, фаланг, о которых наслышался еще в Москве от друзей, и мне, прямо скажу, не по себе стало.

Острый глаз Мурада сразу это заметил.

– Ничего, друг, – улыбнулся он и положил мне на плечо тёплую ладонь. – Не надо бояться всяких там каракуртов. От них у нас есть волшебная верёвочка, – и мой проводник кивнул в сторону вьючного верблюда.

Тот мирно жевал вкусную колючку возле колодца, а из переметной сумы – по-местному: хурджуна, перекинутого через горб, – торчал кончик волосяного аркана.

Признаться, я не обратил на аркан особого внимания, посчитав реплику Мурада насчёт «волшебной верёвочки» очередной шуткой.

...С саксаулом мы управились до первой вечерней звезды. Сложили его в вязанки. Дров получилось много.

– Приедем домой, жена чурек испечёт, – пообещал Мурад и почесал затылок, – а сейчас к ночлегу надо готовиться.

В пустыне сумерки надвигаются внезапно. Пока мы разжигали костёр, кипятили чай, ужинали, небо, как писали велеречивые восточные поэты – пилигримы и мечтатели, – покрылось тёмным шатром, расшитым алмазами звёзд

Вот тут-то Мурад и вспомнил о своей «волшебной верёвочке». Он вытащил из хурджуна аркан – толстый, с человеческую руку и длинный, аршинов на пятнадцать.

«Ого, – удивился я, – вот так верёвочка!»

А Мурад молча размотал аркан и положил его на песок, окружив волосяным кольцом наш кратковременный бивуак.

– Теперь порядок! – удовлетворённо крякнул мой спутник.

– А… зачем… это? – кивнул я на верёвку, ничего не понимая.

– От всякой нечисти! – засмеялся Мурад. – Я же говорил: это «волшебная верёвочка». Спи крепко и ничего не бойся.

Это Мураду – ничего. Привык к такому ночлегу. А мне-то каково? Подумаешь: аркан. Да его всякая тварь переползёт… В голову полезли разные страхи, мысли о ядовитых пауках. Так и уснул я – неуютно, тревожно…

Проснулся уже поздно, когда солнце по барханам полоснуло лучами. Мурад хлопотал у костерка и размазывал на щеках слёзы от дыма.

– А, выспался, – заметил он меня. – Вставай, сейчас чай будет.

Я встал и опять подозрительно покосился на волосяной аркан. И тут Мурад не выдержал – поднялся с корточек, подошёл ко мне.

– Смотри, – сказал проводник, – сколько следов вокруг верёвки!

Я человек неопытный, не сразу бы разглядел, в лучшем случае не обратил бы на них внимания. А Мурад уверенно читал не каждому понятные иероглифы на песке – чёрточки, штрихи, крестики, полоски.

– Вот здесь прополз скорпион, – говорил он, – а вот тут – мохноногий тарантул… Ещё дальше – фаланга…

– Ну и ну, – простодушно удивился я. – Почему же они нас не тронули?

– И не тронут, – солидно ответил Мурад. – Эти твари страшно боятся волосяного аркана. Ведь он сплетён из овечьей шерсти, а овцы – извечные враги тарантулов, фаланг… Они их щёлкают зубами так, как мы – семечки.

...И на этот раз Мурад оказался прав: с ним нигде не пропадёшь, наверное, даже в джунглях. Если надо будет, и там найдёт волшебную верёвочку и от удавов, и от крокодилов….

Земля накалена. Небо накалено. Ни ветерка. Пить ужас как хочется.

— Пойдём, угощу тебя арбузом, — потянул меня за руку Мурад.

Я огляделся по сторонам. Что-то не припомню в этих местах бахчи.

— Идём, идём, — настаивает Мурад. — Бахча вон за тем пригорком. Друг сажал…

Действительно, скоро перед нами открылось небольшое, довольно ровное поле, усеянное маленькими и крупными полосатыми «мячами».

Мурадова друга на месте не оказалось, — одинокий топчан, крытый тростником, пустовал.

Мурад вытащил большой нож, наклонился над арбузом, хотел, было, уже чиркнуть по привою, но тут же выпрямился и досадливо пнул арбуз носком сапога. И тот, словно хорошо накачанный мяч, стремительно покатился по песку.

Чудеса!

И второй арбуз, и третий оказались с «хвостиками» и полыми внутри.

Я поднял один такой неестественно лёгкий, словно глобус, арбуз, повертел перед глазами. Внутри плода с явственным шорохом перекатывались семечки. Однако арбуз был цел! Ни единой трещины…

— Не мог же он вырасти таким? — усомнился я. — Кто его так… высушил?

— А ты смотри, смотри внимательнее, — лукаво сощурился Мурад.

Я снова повертел арбуз. И, правда, там, где должен был начинаться привой, виднелось небольшое отверстие.

Искусству неведомого «браконьера» стоило подивиться. Отверстие было крохотным, чуть больше арбузного семечка.

— Может, мальчишки созорничали?

— Мальчишки? Как бы не так! Шакалы! Больше некому!

И Мурад рассказал, как в летние лунные ночи шакалы «сушат» арбузы. Каким-то особым звериным чутьём отбирают самый спелый и сладкий арбуз, откусывают ботву, откатывают на бугорок и зубами прогрызают дырочку в том месте, где был привой. Шакал, как истый гурман, высасывает через неё всю арбузную мякоть. А косточки остаются внутри.

— Ну и обжоры, — вознегодовал я, выслушав Мурада. — Сколько добра

перепортили!

Мурад всё же отыскал звонкий, сочный арбуз. Мы располосовали его на топчане и с удовольствием утолили жажду. Мурад и здесь оказался знатоком: арбуз попался на редкость вкусным: «Половина — сахар, половина — мёд».

Знают шакалы, что выбирать!

На обратном пути встретили Мурадова друга. За плечом у него болтался на ремне старенький дробовик.

— А это ещё зачем? — сделал удивлённое лицо Мурад.

— Ой-бо, — вздохнул друг. — Совсем нет житья от этих шакалов. Всю бахчу попортили. Вот, хочу попугать, — и он покосился на своё плечо...

Неподалёку от юрты Мурада возвышается огромный золотистый бархан. Мой друг называет его Зем-зем.

— Почему Зем-зем? — спросил я как-то Мурада.

Мурад только плечами пожал — дескать, назвал так, и всё тут. Отмолчался по

обыкновению…

Загадка странного названия — как будто заклинание из восточной сказки! — вскоре, однако, прояснилась.

Мы возвращались в полдень с Аччик-куля после ловли краснопёрок. Ослепительное солнце висело над барханом. И вдруг на самой его вершине я увидел… дракона! Вернее, дракончика. Но он, как и положено, отсвечивал серебристой чешуёй, поминутно разевал пасть, из которой — как мне показалось в тот момент — струилось дымное пламя…

Схватив за локоть Мурада, я замер:

— Смотри!

— А, — улыбнулся он. — Так это ж мой знакомый дракон.

Мурад вытащил из холщового мешка несколько рыбин и двинулся по

направлению к чудовищу.

— Постой! — каким-то не своим, вдруг осевшим голосом крикнул я Мураду.

Но тот небрежно отмахнулся, быстро карабкаясь по бархану. Я во все глаза наблюдал за происходящим… Дракончик выжидательно замер, не проявляя никаких агрессивных намерений. Скорее наоборот — казалось, что он поджидает Мурада.

Не добравшись до пресмыкающегося метра два (что оно полосатое и хвостатое, я разглядел не сразу), Мурад положил на песок рыбёшек: что-то шепча, поманил дракона пальцем и скатился снова ко мне.

— Пойдём, — бросил он, — дракон не любит, когда на него смотрят во время еды.

Я не выдержал и через несколько шагов оглянулся. Дракон, издавая на ходу отрывистое щёлканье, полез к неожиданно свалившейся на него добыче.

Когда мы подошли к юрте, я обернулся ещё раз.

Варан — конечно, я уже догадался, что это никакой не дракон — поедал краснопёрок.

В юрте Мурад рассказал, что дружит с «драконом» почти пять лет. Всё это время он оставляет для него на бархане дары пустынного озера Аччик-куль. Признаться, я никогда раньше не слышал, чтобы вараны ели рыбу.

И ещё… Оказывается, местные чабаны называют варана за его «щёлканье» Зем-земом.

Однажды Мурад принёс из пустыни караганку — небольшую лису. Пушистую и рыжую, как юрта соседа. Мурад бережно положил её на глиняный топчан, покрытый выцветшей кошмой.

— Неужели убил такую красавицу? — удивился я, разглядывая необычный трофей.

— Зачем убил? — обиделся Мурад. — У колодца подобрал…

И Мурад рассказал мне новую историю.

На рассвете он подошёл со своим стадом «двугорбых кораблей» к колодцу. В десяти шагах от влажного жёлоба Мурад увидел лисицу. Она лежала на боку и странно дрыгала лапками. Чтобы это значило? Кто ранил рыжую? Вокруг никого не было. И тут растерянный взгляд Мурада упал на змею. Это была полутораметровая гюрза. Узорчатое тело её блестело под лучами солнца. Шея же оказалась перегрызенной. Значит, это был поединок со змеёй. Схватка оказалась печальной — погибли обе. Когда Мурад подошёл к лисе, она была уже мёртвой. При внимательном осмотре Мурад заметил у неё на нижней губе несколько смертельных укусов.

Довольный своим рассказом Мурад стал разжигать самовар. Медный бок его отражал улыбку хозяина.

— Что ты будешь делать с лисой? — спросил я.

— Не пропадать же зря добру, — ответил Мурад. — Сниму шкуру и сошью из неё внуку малахай. Знаешь, какие холодные зимы в пустыне?

Пока Мурад разжигал самовар, к нему один за другим подъезжали молодые всадники на конях. И каждый непременно интересовался:

— Мурад, Длинное Ухо сообщило, что ты убил лису. Это правда?

1

Багровый шар солнца медленно поднимается над барханами, ещё не остывшими за ночь. Всю ночь холод боролся с жаром, которым истекали пески. Тщетно! Солнце всё равно взяло вверх, хотя и ненадолго. К ночи борьба между исконными врагами – солнцем и холодом, светом и тьмой – возобновится. И так будет всегда, до тех пор, пока существует пустыня.

Утренняя пустыня похожа на ещё неостывшее поле битвы. Тянутся по песку, пересекаясь и исчезая, следы, следы, следы… Это варан, пустынный крокодил. Здесь прошла черепаха. Проскакал серый тушканчик. Длинные полосы на песке – автографы змей. Сколько же их, участников этой неслышной, невидимой битвы?

2

Солнце, выкатившись над островерхим барханом, рассыпало первые лучи.

Орлица, оставив устроенное в саксаульнике гнездо с единственным птенцом, в поисках пищи взмыла в небо.

Широки, необъятны её владения. Гряда словно шевелящихся барханов уходит далеко-далеко к морю. Мир внизу ликует, живёт, меняется. Но орлица всегда знает, где её гнездо… Случись что, она найдёт его и за тридевять земель.

Здесь, в небе, спокойная голубизна. Пари сколько хочешь! Можно и не взмахивать крыльями, воздушные потоки сами понесут.

Но утро пока не приносит желанной удачи. Острый взгляд орлицы, видящий жертву за много километров, не находит на ком бы остановиться. Правда, в кустах тамариска промелькнул тушканчик. Но стоит ли тратить время и силу на такую мелюзгу? Ведь вдвоём с орлёнком этим всё равно не насытиться. К тому же утро с его желанным ветерком обещает быть прекрасным. Во-он какое большое солнце!

Солнце всё выше и выше. Снизу птицу не просто увидеть в ослепительном небе. Зато ей всё хорошо видно. Пески, пески… Чахлые кусты. Но что это? Отара. Много-много овец. Движутся куда-то. Пыль за ними стелется клубом.

Конечно, хорошо бы схватить барашка. Во-он того, с краю. Достойная добыча! Но как её взять? Рядом с отарой человек на верблюде. В стеганом халате, на голове баранья шапка, чтобы не сгореть от жары. За плечами ружьё. Нет, лучше с человеком не встречаться! Мать орлёнка помнит, чем в прошлом году, весной, кончилось для неё нападение на отару… И теперь, в осенние дни, особенно в непогодь, боль от ожога в левом крыле постоянно даёт знать о себе.

Всё дальше и дальше уносит орлицу воздушный поток. А вот и редкий саксаульник. Стоп! Что-то мелькает между зарослями. Заяц! Пора складывать крылья…

Песчаный заяц успел услышать только свист, стремительно падающего тела. А когда до его сознания дошло, что пришла погибель, было уже поздно. Издав прощальный пронзительный визг, заяц в мгновение ока взвился в воздух…

3

Орлёнок с трудом глотал раскалённый воздух пересохшим горлом. Иногда он взмахивал ещё неокрепшими крыльями, вертел головой и отрывисто вскрикивал: «Ки-и-к! Ки-и-к!» Это звучало как: «Пи-ить!»

Матери всё не было. А солнце всё выше и выше поднималось над барханами.

Вкрадчивое шипение донеслось до слуха орлёнка. Он повернул голову. Всего в метре перед ним в угрожающей позе покачивалась змея. Орлёнок, не раздумывая, стеганул её крылом. Змея отпрянула, но тут же снова перешла в атаку. Каждый её бросок орлёнок на лету отбивал клювом и крыльями.

Борьба затягивалась…

4

То, что в гнезде происходит что-то неладное, орлица скорее почувствовала, чем увидела. На бреющем полете, бросив обмякшего зайца, она стремительно спланировала в широкое гнездо из толстых прутьев. Загородив всем телом орлёнка, мать одним ударом клюва отбросила змею. Но этого орлице показалось мало. Подхватив извивающуюся змею, она стала подниматься в небо. Но птица не рассчитала своих сил: змея оказалась изворотливой и сильной. Чем выше орлица поднималась в небо, тем сильнее охватывала её шею упругая, крепкая петля.

5

Чабана, которого орлица видела полчаса назад, звали Мурадом. Мурад снизу наблюдал за полётом большой орлицы. Что-то странное чудилось в движениях птицы. Поднимаясь всё выше и выше, она вдруг стала плавно, как лоскут халата, падать за ближний бархан, где начинался такыр.

Мурад не видел змеи, поэтому он подумал, что птица устремилась за добычей. Но прошло пять, десять минут, а орлица не поднималась. Тогда чабан слез с верблюда (в пустыне просто так ничего не бывает, надо посмотреть) и, оставив мерно бредущую отару, с привычной лёгкостью вскарабкался на бархан. Отсюда открывался вид на такыр – огромное плоское пространство, пронизанное бесчисленными змейками трещин.

– Ийе! – только и вымолвил Мурад, увидев на земле безжизненные тела могучей птицы и полутораметровой змеи.

Загадка прояснилась.

Ведя верблюда в поводу через редкий саксаульник, чабан нашёл неподалёку и мёртвого зайца. Ага, значит, где-то рядом гнездо орлицы. Ну, конечно, вон оно…

Взобравшись на спину верблюда, Мурад глянул сверху в гнездо. При виде орлёнка лицо чабана расплылось в широкой прямо-таки детской улыбке. Ловко действуя обеими руками, Мурад быстро затолкал птенца в походный мешок.

– Хороший будет беркут. Злой!

6

Так, на огромном поле невидимой битвы стало одним охотником больше…

7

Багровый шар солнца медленно скатывался к раскалённым, не желающим остывать барханам...