Уставшие от бесплодной ходьбы по знакомым перелескам, мы возвращались с охоты. Стояла сухая, без снега и дождя поздняя осень. И настроение у нас было сумрачное — подстать хмурому ноябрьскому деньку. И то сказать, чему радоваться, если все трое за утро не повстречали ни одного зайца, не сделали ни одного выстрела? А ведь мы обшарили одну за другой все известные заячьи лёжки...

Вот и последние реднички остались позади. Уже и деревня вдали показалась. Тяжёлое ружьё, так и не понюхавшее пороха, тянуло руку книзу и я молча направился к трухлявому пню, притаившемуся возле ёлочки. Поставил на него полиэтиленовую бутылку, вернулся к приятелям. Прицелился, положил палец на спусковой крючок — и… Прямо на глазах старый пень ожил! Из­под толстых корней выскочил заяц­беляк и белым колобком покатился к лесу. А я… я, вместо того, чтобы стрелять, как заворожённый следил за удирающим беляком. Правда, приятели стоявшие рядом со мной, уже сдёргивали висевшие за спиной ружья и наперебой палили зайцу вдогонку. Но — куда там! Заяц мелькнул изогнутой спинкой в редком кустарнике и был таков…

«Ну и выдержка», — подивился я спартанскому хладнокровию зверька.

Заяц, очевидно, сообразил, что вскакивать из­под ног охотника равносильно самоубийству и затаился до поры до времени. И только, когда увидел наведённые на пень стволы, нервы зайчишки сдали.

… Ружейная пальба, завершившаяся общим смехом, хоть как­то развлекла горе­охотников и в деревню мы вошли, переговариваясь и подтрунивая друг над другом.

В конце октября на рассвете решил прогуляться по морозцу к небольшому лесочку неподалёку от дома. Накануне видел там зайца. Джой быстро взял след. Ускоряя бег, рыжей молнией метнулся за кусты. Я встал возле осинки. Прислушался — гонит. Снял на всякий случай ружьё. Вижу — заяц уходит, а пёс преследует. Скрылся за бурьяном.

«Уйдёт, уйдёт косой!» — нервничаю я.

Но скоро успокоился, вспомнив повадки зайца. Обычно он, уходя от погони, не убегает прямо, а носится по кругу и делает петли. Был случай, когда ушастый, спасаясь от лисы, вскочил на высокий пень и оставил рыжуху с носом. Та проскочила мимо. Но вот снова показался «мой» заяц, за ним — Джой. Стрелять нельзя — можно попасть в своего помощника. Пришлось пропустить.

Заяц и Джой сделали второй круг. Снова приближаются. Приготовился, повернулся лицом по ходу гона, навёл ружьё… Сейчас, сейчас появится заяц!

Но косой опять скомкал мои ожидания. Не добежав несколько метров, вдруг оторвался от земли, пролетел по воздуху и шлёпнулся на рюкзак, оставленный на сухой проплешине.

Я опешил, а Джой, мой верный Джой, помчался по прежнему следу, сбитый с толку.

Через мгновенье я пришёл в себя. Предвкушая лёгкую добычу, сделал несколько шагов к притихшему косому, чтобы схватить наглеца за уши. Но заяц не был бы зайцем, если бы так просто сдался. Он сильно огрел меня мозолистыми лапами по плечу, оттолкнулся и сиганул в редкий березняк.

Я опустил ружьё. Очень уж удивил меня смекалистый заяц. А Джой вскоре вернулся. Сконфуженно присел в сторонке, виновато посматривая на меня. Но я нисколько не был зол на пса. Наоборот, достал из рюкзака горбушку с салом и поделился завтраком со своим четвероногим другом.

Раннее осеннее утро. Ветер порывистый, свистит, сбивает охапками с берёз листву.

Мы понимаем, что искать зайца об эту пору в лесу не стоит. Поэтому идём краем, краем, захватывая бурьяны, редкие кусты, ложбины.

И вдруг возле меня чуть ли не из­под ног вылетает заяц­беляк. Делает свечу — и сигает в сторону березняка.

«Слишком близко для выстрела, — мелькает в голове, — надо отпустить подальше».

Плавно поднимаю ружьё и выцеливаю косого. Нажимаю на спусковой крючок. Есть!

Хорош, чертяка… Тёплый, тяжёлый. Привязываю к рюкзаку и направляюсь в сторону машин к месту сбора. Ну, понятно, друзья с ходу начали поздравлять, ощупывать трофей, расспрашивать, где я «достал» зайца… Близко ли подпустил ушастый… Я радостно отвечаю и тут осекаюсь на полуслове: буквально в пяти шагах от нас из пожухлой травы выскакивает заяц.

Охотники спешно схватились за ружья, а они… разряжены. Стали лихорадочно вгонять в стволы патроны. Один даже успел. Бабахнул навскидку вдогон. Всё равно опоздал. Счастливчик успел убежать далеко, и дробь его не достала.

Раздался досадливый стон. Удача была рядом, как локоть… А я даже порадовался за длинноухого.

Сколько времени, интересно, просидел он в своём ненадёжном укрытии, дрожа от страха, но не побежал, несмотря на машины и голоса людей, пока не выбрал удобного момента…

Провёл косой умных охотников.

Весь день пробродил по горам в надежде встретить кекликов. Хоть бы петушок или курочка попались. Нет — и всё! Только ноги напрасно натрудил. А когда возвращался домой в посёлок, решил отдохнуть. Заодно перемотать портянки в сапогах. Сел под кустом шиповника на пожухлую траву. Ружьё пристроил возле валуна, разулся. И только вольготно так потянулся, расслабился, как из кустов в трёх шагах от меня выскочил… заяц. Косит лиловатым круглым глазом — луп­луп — и, как загипнотизированный, не знает, что делать — оставаться на месте или бежать?.. Да и я, честно признаться, растерялся от такой неожиданной встречи. Даже улыбка на лице застыла. Что делать? Как поступить? Ружьё — далековато, а заяц вот он — рукой подать...

Встреча как в сказке.

Минуту или больше мы молча изучали друг друга. Дикий ушан и человек. Но тут из­под ноги у меня с шорохом выкатился круглый голыш, и заяц, топнув задними лапами, взмыл свечой вверх и сиганул в кусты. Только и видел его куцый хвост. И так почему­то смешно стало, что я чуть про ружьё не забыл, когда снова обул сапоги и стал спускаться к наезженной колее...

Люблю охотиться в узёрку, один, без собаки. Когда над вершинами деревьев пробует свои мускулы крепкий ветер, а в воздухе и по земле кружится­катается карусель из листьев берёз, осин, дубов… Мельтешит разноцветьем перед глазами, толкает в грудь, спину, в бок. Того и гляди — самого закружит, унесёт. От всех бед, сомнений, чем заполнен круг человеческий.

А вообще настоящее имя его – снежный барс. По­Но вот ветер­листодёр постепенно стихает. Из поредевшего орешника тянет чем­то горьким, а из оврагов — еле уловимым грибным духом, остатними напоминаниями о красном солнышке.

Остановишься, оглянешься вокруг, а потом сядешь на мягкий коврик из листьев и мечтаешь… Вот если бы на поляну выскочил шальной русак! Ещё не вылинявший, но уже с жирком. Хотя и понимаешь — шансы невелики… Зайца сейчас надо искать в поле. Поздняя росинка скатывается с ёлочки и освежающе шлепает прямо по щеке. Хороши и неповторимы осенние деньки в лесу.

Но что это мелькнуло возле пенька?.. Мелькнуло и остановилось… Спинка почти табачного цвета и уши торчком… Сердце сладко и вожделённо стучит. Неужели?!. Он, он! Косой. Подарок судьбы. Спокойно, спокойно. Главное не вспугнуть. Вставать не надо. Хорошо сижу. Осторожно приподнимаю с колена ружьё. Выцеливаю.

И пока сухой гром раскатывается эхом по мелколесью, я радостный, как робинзоновский Пятница, бегу к желаемому трофею. Но у пенька меня ждёт полное разочарование. Это сразу бы понял бывалый охотник: я принял за зайца отросточек клёна, идущий от пенька…Ишь как метко срезал охристые листочки, которые принял за уши. От досады на самого себя и за погубленную ни за что ни про что жизнь будущего деревца, я изо всей силы ударил носком армейского ботинка по бугорку сырой глины, но на этот раз промахнулся и угодил…в пенёк. Он оказался молодым и крепким. И меня так «самортизировало», что я завертелся волчком.

Осенний день по­прежнему оставался прекрасным. Горел золотым и синим. И так же сулил удачу. В раздумье о ней были мысли о пользе собаки… Не приобрести ли гончую?..

В то утро мне не повезло: очередной заяц «мучал» гончака. А удавка пустовала. Сколько не старался отыскать верный лаз косошарого — всё напрасно: зайцы уходили густыми дебрями и выстрелить не представлялось возможности. Я уже хотел отозвать гончака и вернуться домой, как неожиданно услышал «голос» с подвыванием. Меня прямо­таки бросило к кусту жимолости… Но напряжение быстро спало: гон откатился в сторону. «Неужели, опять ушёл?» — подумал я. Но тут два раскатистых дуплета оборвали хриплый лай гончака. Сердце пронзило током: «Не хватало ещё, чтобы собаку ухлопали…» С ружьём наперевес я бросился бежать по просеке.

Выскочив на небольшую лесную поляну, я увидел трёх охотников. Тревожно приостановился, поглядел по сторонам. Мой гончак стоял в траве и рычал на незнакомцев. Ну, славу Богу! С плеч будто свалилась непосильная ноша. Закинув на плечо ружьё, я направился к охотникам. Три парня в одинаковых камуфляжах громко спорили между собой. Один из них, широкоплечий, в модных кроссовках, держал за уши добытого зайца и раз за разом повторял, что косой убит именно им, а значит, и трофей принадлежит ему. Приятели, однако, не соглашались с его доводами, а утверждали обратное…

Бесплодный спор продолжался, грозя перерасти в ссору. Пришлось вмешаться.

— Кто из вас стрелял? — спросил я спорщиков.

— Все стреляли, — последовал дружный ответ.

— Но я слышал только два дуплета.

— Два?!

— Два…

Охотники, как по команде, раскрыли свои ружья… И — что же? У основного претендента на трофей в патроннике торчали, поблёскивая нетронутыми капсюлями, чистенькие гильзы!

— Ребята, — сказал я с невинным видом, — а ведь зайца­то загнал мой гончак…

Все трое дружно рассмеялись и мир в охотничьей компании был восстановлен.

Митрохин встал до первых петухов. Прошёл на кухню, посмотрел в окно. Над садом порхали снежинки.

«Самое время на охоту, — подумал он. — Пороша наст прикрыла».

Старик, стараясь не шуметь, начал собираться, но жена всё равно проснулась.

— Ну, засобирался, — проворчала она.

— Пройдусь, Надюша, — оправдывался он.

— Дверь только не забудь закрыть…

Оделся Митрохин, взял старенькую двустволку, вышел за деревню, встал на лыжи и уже к рассвету был на месте. Сколько раз встречал он солнце над лесом — не перечесть, но всегда так, как будто это было впервые, как праздник.

Скользил на лыжах Митрохин, любовался заснеженными деревьями и думал. Нравилось ему в лесной тишине поразмышлять о том, о сём. И сейчас он про себя кручинился, что дичи стало маловато, не то что раньше. Бедокурят браконьеры всех мастей!

Шёл он, не пропуская никакую мелочь вокруг — это уже было в привычке. Вот затрещала сорока.

«Не зря», — подумал старик. И точно, метрах в ста из кустарника выскочил заяц и стремглав помчался по поляне, высоко вскидывая задние лапы.

«Тумак, — определил сразу охотник. — Придётся долго гонять. Это тебе не беляк, который носится как угорелый по кругу». — И не спеша двинулся вслед за косым.

След прочертил распадок. Взгорье и потянулся к полю. Вышел Митрохин из леса и зябко поёжился: на открытом месте гуляла позёмка, переметала следы. А потом они совсем пропали. Лишь кое­где виднелись штрихи от когтей зверька.

«Коготки» пошли по кругу и пропали перед пушистым ковром пороши. Метрах в пяти напротив находился островок наста. Охотник прошёл к нему, нагнулся. Точно: коготки появились снова. Заяц перепрыгнул свежий снег и приземлился на наст.

«Хитёр, косой!» — опешил старик. Он направился дальше, и история повторилась. Заяц находил место, где можно было перемахнуть до следующей проплешины наста, и прыгал.

Митрохин поднял бинокль к глазам и осмотрел поле. В километре от себя он заметил зайца, который выделывал такие пируэты, что ему позавидовал бы любой акробат.

«Сколько хожу на охоту, а такого ещё не видел», — прошептал в задумчивости старый охотник, развернулся и направился к темнеющему невдалеке лесу.

Видано ли это: заяц и в своей шапке? Чепуха, охотничьи байки! А я утверждаю, что так именно и было. Послушайте.

Верил, верил Иван Поликарпович в приметы! И в пустые вёдра, что навстречу ему проносили хозяйки, и в чёрную кошку, перебежавшую дорогу, и в рассыпанную по нечаянности соль… Да мало ли ещё во что! Всего и не перечислишь. Всему он находил свою причину. А если не было таковой, то выдумывал сам.

Вот и сегодня собрался Иван Поликарпович на охоту, как говорили в старину, «руку правую потешить», а из кармана вдруг выпала пустая гильза и со звоном, подпрыгивая, покатилась по полу.

«К чему бы это?» – насторожился охотник. Но, сплюнув через левое плечо, – будь что будет – вышел во двор. Не отказываться же из­за такого пустяка от прогулки по зайцу! В ту глубокую осень косых за совхозными садами было великое множество, и потому охоту на зайцев Иван Поликарпович называл не иначе, как прогулкой. Однако, за этим словом скрывался ещё и другой смысл. Отдых души и тела, кратковременное забвение от повседневных забот, работы, дома…

Белоснежная пустошь сразу за поселком вселяла радость, как в детстве, когда, как чуда, ждёшь первого снега. Захотелось наклониться, слепить ледяной колобок и запустить его в синее небо, или лизнуть языком. Но Иван Поликарпович не сделал ни того, ни другого. Он просто со смаком вдыхал холодный предзимний воздух. Был в нём привкус обожжённой морозцем листвы и даже почему­то весенней талой воды…

Правильно говорят: первый снег ещё не снег. Он лип вместе с пожухлой травой к сапогам, а если долго стоять на месте, таял под подошвами. Но Иван Поликарпович шёл себе вперёд и вперёд, выискивая профессиональным взглядом заячьи следы. Пёс Самсон трусил впереди. Вилял дымчатым хвостом, поминутно останавливался, тоже чутко вдыхая широкими ноздрями звеняще­чистый воздух.

В полдень над холмами из­за накатистых туч показалось солнце. Не одну версту успел отмерить Иван Поликарпович на своих двоих. Встречал даже свежие следы косых… Но самих зайцев не было. Как в воду канули. Правда, в одном месте Самсон стронул с лёжки косого, но для выстрела было далековато, и он, делая лёгкие антраша, утёк в бурьян. Напрасно пёс старался остановить его густым устрашающим басом.

«Гильза виновата!» – простонал Иван Поликарпович.

С этой мыслью он и возвращался ни с чем к посёлку. Но, как говорится, нет худа без добра. Когда уже проходили через вишнёвый сад, Самсон вдруг поднял косого. Заяц был крупный, хорошо вылинявший.

– Трави его, трави! – обрадовался Иван Поликарпович, забыв про гильзу и предвкушая скорую удачу. Но и косой, видимо, был не лыком шит. Он легко «обводил вокруг кольца» пса – молодого, ещё не натасканного как следует на охоте. И вскоре они совсем скрылись из виду. Но Самсон хотел достойно выслужиться перед своим хозяином. И это, кажется, ему удалось…

Возле самого посёлка, у брошенного строителями обломка трубы, запыхавшийся пёс, наконец­то, остановился, вытянул шею и отчаянно залаял.

Тут и нагнал его еле поспешавший за псом хозяин. Самсон не отходил от трубы и, в перерывах между лаем, ежеминутно принюхивался к отверстию. Иван Поликарпович понял, что, сам того не желая, заяц оказался в ловушке.

Он отогнал собаку и, не снимая с плеча ружья, в сильном возбуждении просунул руку в трубу.

– Ага, есть! – его лицо расплылось в улыбке.

Труба была неглубокой, и Иван Поликарпович сравнительно легко вытащил оттуда отчаянно карабкавшегося и верещавшего, насмерть перепуганного зайца.

С желанным трофеем и в празднично приподнятом настроении вернулся Иван Поликарпович с охоты. Дома никого не оказалось. Хозяин вытащил из­за тёплого отворота полушубка ошалевшего косого и сунул в фанерный ящик из­под посылки, прикрыв сверху своей старой заячьей шапкой.

Вскоре в окне показалась жена Дарья Михайловна, в пальто и белом пуховом платке. В руке буханка хлеба.

Иван Поликарпович любил преподносить всякие шутливые сюрпризы. Он пододвинул ящик к двери. И, когда жена вошла, не успев закрыть дверь, решил огорошить её новостью:

– А тебе, Дарьюшка, посылка! Из самой Москвы.

– От кого интересно?

– А ты глянь!

Дарья Михайловна притронулась было к шапке, но тут же отпрянула в сторону: в ящике кто­то зашевелился.

И тут случилось непредвиденное. Заяц оттолкнулся задними лапами и вместе с шапкой взмыл свечой вверх. Не успел Иван Поликарпович осознать случившегося, как тот вместе с шапкой прыснул в дверь – и был таков!

Послышался растерянно­запоздалый брёх Самсона на рыскале возле будки. Иван Поликарпович хотел было крикнуть несуразное «стой!», но только развёл руками.

Дарья Михайловна, ничего не понимая, опустилась на лавку.

А когда Иван Поликарпович бессвязно и путанно объяснил, что же произошло на самом деле, Дарья Михайловна долго не могла прийти в себя от хохота, повторяя любимую поговорку мужа:

– Упустил зайку, так теперь не айкай!

Шапку свою Иван Поликарпович отыскал где­то на улице. Возвращался он домой тише воды, ниже травы, боясь соседских взглядов и что­то невнятно бубня себе под нос.

«А всё эта пустая гильза виновата, – сокрушался он. – Вот и не верь после этого приметам!»

Известный учёный Ярослав Сергеевич Русанов появился на свет в семье завзятых охотников. Можно сказать, что первой игрушкой будущего биолога стала старинная «шомполка». Она досталась ему по наследству от отца. В конце позапрошлого века с этой «шомполкой» отец с братьями­гимназистами ходили и на вальдшнепов, и на боровую дичь. А по первому снегу сообща тропили зайцев...

Страсть к охоте настолько овладела детьми, что родители, в конце концов, забеспокоились. Мало ли что может произойти на охоте…

Однажды в усадьбу к Русановым приехал старый знакомый прадеда Ярослава — граф Л. Н. Толстой. После чаепития и долгой беседы прадед спросил знаменитого писателя:

— Не запретить ли, Лев Николаевич, мальчикам охоту?

Толстой подумал и ответил:

— Нет, пожалуй, не запрещайте… Охота их отвлечёт от многого дурного, а повзрослеют — сами разберутся: охотиться или не охотиться...