Вся жизнь ее прошла в трудах. Она крепко полюбила золошвейное дело, работала истово, играючи. Не имея образования, но обладая природным вкусом, развитым до уровня профессионального художника, матушка Феня чувствует красоту, безошибочно отличает хорошее от плохого.

Жизнь матушки Фени типична для многих и многих монастырских подвижников. Двенадцати лет от роду ее отдали из бедной семьи в Хотьковский женский монастырь. Девочка через две недели убежала домой, а там — скудно, голодно. За ней пришли взрослые инокини, и она вернулась с ними в обитель. Но еще долго потом бегала на чердак хозяйственного корпуса, чтобы оттуда в окошечко посмотреть на свой дом, на сверстников, играющих в салочки за каменной оградой: «Так бы и улетела к ним птицей». Старшая сестра, бывшая к тому времени уже монашкой, жалела ее, но строжилась и, бывало, стаскивала за волосы вниз по крутой лестнице. Постепенно девочка смирилась, привыкла к новым подругам, прикипела сердцем к работе. Так прошла молодость, а за нею незаметно и вся жизнь: «Словно вдели золотую нитку в иголочку и продернули разом через всю плащаницу».

Самым большим потрясением (и теперь уж, видно, до скончания века) матушка Феня называет разорение Хотьковского монастыря в советское время. Пришли комиссары, сквернословя и куря в храме, надругались, выбросили на мусорную свалку останки родителей преподобного Сергия Радонежского схимонахов Кирилла и Марии. Разве такое забудется!

После ареста, без суда и следствия, всех послушниц и монахинь в битком набитой теплушке отправили на поселение в Узбекистан. Матушка Феня и там работала иглой. Золотом вышивали тюбетейки, стегали халаты на вате, одеяла на верблюжьем меху. Когда оставшимся в живых объявили об амнистии, местные узбекские власти долго еще не отпускали монашек домой. Тянули с выдачей документов, чинили разные препоны — никак не хотели лишаться дармовой, безответной, и, самое главное, высокоталантливой рабочей силы. На золотых тюбетейках ни один из чиновников и карьеру себе сделал, и состояние нажил. А монашки — что ж! — как увезли их в чем Бог дал, так и вернулись они в Хотьково нищими.

Добрая, милая матушка Феня ни на кого зла не таит. По­прежнему с утра и до поздней ночи в работе и молитве. Живет в тихости, с Богом в душе, уповая на заступничество Пречистой и молитву преподобного Сергия.

— Матушка, как же вы спите на этом диванчике? — простодушно спросил я за чаем. — Ведь диванчик­то шириной всего в две моих ладони. На таком не разоспишься.

— Так и надо. Как повернешься, так и проснешься и, слава Богу, — снова твори молитву. Там отоспимся.

Собрав все лучшее, что было опубликовано в печати об охране нашего национального культурного наследия, предложил издательству «Просвещение» выпустить сборник «Памятники Отечества». Со мной был заключен договор. Я, в свою очередь, посоветовавшись с Л. М. Леоновым, С. Т. Коненковым, П. Д. Кориным, Н. Н. Ворониным, И. С. Глазуновым, В. А. Солоухиным, Д. М. Балашовым, М. В. Алпатовым, Д. С. Лихачевым, попросил, чтобы они внесли необходимые коррективы в свои ранее опубликованные статьи и очерки, имея в виду, что сборник посвящен создаваемому нами Всероссийскому добровольному обществу охраны памятников истории и культуры.

Дмитрий Балашов предлагает «бить врага его же оружием». Не знаю, как у нас это получится в сборнике «Памятники Отечества», но, во всяком случае, мне нравится его боевой настрой. Он предлагает назвать свою статью «Политическое значение памятников старины». В его тезисах выделю главное: «Я не против новой архитектуры, — пишет Балашов, — но против превращения ее в танк, ломающий старину.

Гостиница Чечулина в Зарядье — идеологическая диверсия, возможная в колонии.

Каменский — разрушение Ленинграда. Гибель памятников...

Такие люди, как Чечулин, Каменский, не могут не понимать идеологического значения своей деятельности (с именами!).

Эренбург и Некрасов — отмалчиванье их в деле защиты памятников старины (с именами!). Тоже... «не понимают»?

Массы, не знающие о существовании русской архитектуры, — на выставке американской архитектуры в Москве... как результат деятельности наших архитекторов.

Памятники старины могли бы стать доходной статьей бюджета (как в Италии). Но главное — средством укрепления советского патриотизма, и хотелось бы, чтобы партия (к арестам не призываю, конечно) обратила внимание на идеологическое значение подобной деятельности. Аминь.

Как видишь, статья и резкая, и в глаз. Врагов надо бить их же оружием. Я намеренно «проясняю». Но нужно ли это? Решай».

Сегодня же отослал письмо Балашову. Будем пробиваться вместе.

О. В. Волков четверть века провел в лагерях и тюрьмах не только потому, что он родовитый дворянин, но, главное, потому, что отверг всякое сотрудничество с «органами», попросту говоря — отказался быть стукачом. Олег Васильевич не успел получить высшего образования, но и домашнего его образования было достаточно, чтобы после революции работать переводчиком в посольстве Греции в Москве. Вскоре его арестовали, и началось: этапы, лагеря... Смерть Сталина и наступление «оттепели» наконец­то позволили О. В. Волкову вернуться в Москву и начать творческую работу в качестве переводчика, литератора. Мне понравились статьи Олега Васильевича «На древней Волоцкой земле» и «Торжок, город древний». Он пишет так, как мало кто из нынешних, ибо еще застал то время: с родителями бывал в старинных дворянских усадьбах, фамильных дворцах, ездил в цугом запряженных каретах с гербами, говорил и говорит на французском с природным грассированием, как нас нынче не могут выучить уже ни в одном «инязе». Я пригласил О. В. Волкова участвовать в сборнике «Памятники Отечества». Он живо откликнулся, прислав свои материалы и письмо.

                                                                             Итак, не бойтесь их,

День с утра был напряженный, нервный. Ох уж эти верноподанные начетчики­марксисты. Проработка меня на партбюро за неклассовый подход в оценке культурно­исторического наследия — повод для серьезных размышлений. Теперь я окончательно убедился, что мой перевод из аппарата Министерства культуры СССР — не что иное, как выражение мне политического недоверия и, не исключено, — учреждение негласного надзора. Ну что ж, я готов ко всему.

Вечером вместе с Иваном Андреевичем Белоконем шли пешком с собрания активистов по созданию Общества охраны памятников чуть ли не от самого Кремля аж до метро «Сокол». Говорили о давних, сталинских времен, сенсационных публикациях в газетах «Правда» и «Известия»: о подпольной деятельности в СССР еврейской сионистской организации «Джойнт» и о шумном деле кремлевских врачей­евреев в начале 1953 года, не без основания связывая это с неожиданной и загадочной смертью Сталина.

Конечно же неспроста Никита Хрущев, придя к власти, сразу же опроверг публикации, разоблачавшие подрывную деятельность «Джойнт». Он полностью реабилитировал кремлевских врачей­евреев и аннулировал Указ Верховного Совета СССР о награждении орденом Ленина врача­патриота Лидии Тимашук, раскрывшей тайну спровоцированного инфаркта у самого возможного из преемников Сталина —
А. А. Жданова, слывшего борцом с сионизмом.

* * *

«Эй, двуногое мясо, не угодно ли

(Александр Грин).

Утром выехали с Галей электричкой с Белорусского вокзала. Доехали до Перхушкова и далее пошли пешком (10 километров) в Уборы. Люди едут за впечатлениями далеко за границу, а на мой век так хватит с избытком и одного Подмосковья да разве еще просторов Русского Севера.

В Уборы нас привело желание ознакомиться с церковью Спаса Нерукотворного образа, построенной в 1694 — 1697 годах крепостным зодчим Яковом Григорьевичем Бухвостовым в усадьбе боярина П. В. Шереметева­Меньшого. От усадьбы ничего, кроме церкви, не сохранилось, а от боярина — лишь греховное воспоминание. Яков Бухвостов — корифей Московского барокко — в награду за свою работу по приговору хозяина был бит кнутом, ибо не поспел со строительством церкви Спаса к сроку.

Я всякий раз поражаюсь нашему везению на встречи с добрыми, интересными людьми. Пришли. Галя пишет акварелью, я кружу вокруг церкви, фотографирую (в 14 часов самое выгодное, боковое освещение резных каменных украшений открытой галереи­гульбища). Подходит сторож. Познакомились. Евдокия Сергеевна Осипова, видя наш неподдельный профессиональный интерес, пригласила к себе в сторожку обогреться. Поставила на плиту чайник. Слово за слово, пошли воспоминания.

— У нас в церкви иконостас был такой красоты... Жуть. Резной, золоченый, сплошь в виноградных гроздьях.

— Ну, и куда же он делся? Сейчас пусто и гулко в храме.

— В том и дело. После революции церковь закрыли. Вот так же осенью году в 32­м приехали люди на грузовике. Облили иконостас керосином, двери железные затворили наглухо и сожгли все дотла. Потом золу сгребли в мешки, погрузили на машину и увезли промывать золото.

— Умельцы.

— Еще какие! Однако этим не кончилось.

— Ясное дело. Иконостас пропили и за колокола принялись.

— Тебе уже кто­то рассказывал?

— Да нет, я это все наизусть знаю. В других местах то же самое было.

— Было... А вот такого колокола, как у нас, во всем свете не было. Триста пудов весом и на четверть серебряный!

— Представляю. Такого кабана завалили, месяц, поди, пили, не просыхая.

— Знаешь, какой звон был у нашего колокола? За десять верст в Перхушкове слышно было. Рука, бывало, так и тянется перекреститься.

— Теперь на звук рельсы, что посреди села, разве кто перекрестится?

— Не говори...

Закончив работу, Галя складывала этюдник, а я пошел проститься с Евдокией Сергеевной. Она встретила меня на пороге сторожки. В руках у нее было что­то, завернутое в тряпицу. Грешным делом мелькнула мысль — не кусок ли сала, которым она потчевала нас во время чаевания?

— На вот, держи, — протянула мне сверток Евдокия Сергеевна.

— Спасибо.

Сверток был небольшой, но увесистый, килограмма на два.

— Здесь не раскрывай, могут увидеть. Это когда наш колокол кувалдами разбили, я кусок припрятала. Сохрани на память об Уборах.

Дома мы воочию смогли убедиться — колокол, судя по сколу, был не на четверть, а, пожалуй, наполовину из серебра, с красивым орнаментом по краю. Я положил его на стол, как пресс, на мои писания. Пусть лежит до срока. Придет время, свезу его в Уборы. Не может того быть, чтобы в храме на моем веку лампаду не затеплили.

В «Литературной газете» месяц назад опубликована статья Л. М. Леонова «Пока суд да дело...», в которой автор, по существу, приподнимает завесу над истинными целями создаваемого Общества охраны памятников как клапана для отвода пара из котла общественных брожений. «Может случиться, ко времени организации Общества по охране, — пишет Леонов, — охранять­то будет и нечего, так как с момента появления Оргкомитета дело по ликвидации русской старины пошло вроде веселей... Мне пишут, что предполагается ликвидация Александро­Невской лавры (Ленинград) со знаменитым кладбищем исторических деятелей и классиков мировой литературы, небезызвестных также и у нас. Авторы — вдохновенные городские архитекторы тт. Каменский и Асс. Они же приступают к срочному преобразованию всего нижнего этажа по Невскому проспекту в широковитринный торговый ряд — в приблизительном стиле 5­й авеню».

Леонид Максимович рассказал мне при встрече, что ему был «сердитый звонок» из ЦК и от председателя Оргкомитета по созданию Общества — зампредсовмина РСФСР Кочемасова. Особенно раздражило чиновников заключение Леонова, что «дело по ликвидации русской старины пошло вроде веселей».

В среде патриотически настроенных читателей отмечено, что закоперщиками преобразования Невского проспекта в «широковитринный торговый ряд» на американский манер являются архитекторы без роду и племени. Другая часть читателей негодует на Л. М. Леонова, обвиняя его ни больше, ни меньше, как в антисемитизме. Можно быть уверенным, что на очередных выборах в Академию наук Леонова прокатят на вороных.

В городе много памятников, но они еще не живут в нем, как например, в Суздале, Юрьеве­Польском, Переславле. Они кажутся чужими в этом казенном, как фабричная казарма, городе, а поэтому здесь к ним отношение как к чему­то лишнему. Никто не помышляет, чтобы извлечь красоту города­памятника из грязи, мерзости запустения. Краса, как драгоценный камень, лежит в грязи, и никто не поднимет ее. Мало кто здесь знает ей цену, а посему никто не думает, чтобы слава некогда большого и красивого города пришла к нему вновь.

Самое сильное впечатление — остатки кремля. Он величествен даже в руинах, жалких свидетельствах минувшей славы. Кремль расположен на большом холме над Москвой­рекой. Она широкая здесь, изгибы ее — величавы, как у большой реки. Собственно, река и кремль — вот основа города. Раньше так и было. Аполлинарий Васнецов это понял лучше многих художников. Он нарисовал реку, как девичью косу, а в нее вплел розу — кремль. Получилась впечатляющая картина единства природы и творения рук человеческих, то есть то, что отличает все созданные русским человеком средневековые города. Рисовать памятники города без реки — значит рисовать лицо человека по частям: отдельно нос, глаза, зубы, как частокол каменных зубцов на стенах города.

Судя по кремлю, Коломна была одним из 5 — 10 красивейших и могущественных городов Древней Руси. Не случайно Павел Алепский уделил ей столько внимания в своем описании путешествия в Московию. Представить только, что он застал в городе 6 деревянных церквей, не считая кремлевских и монастырских каменных построек. До революции в городе было 22 церкви (среди них несколько деревянных).

В наши дни древняя Коломна обветшала, краса ее, извиваясь в судорогах, как лента Москвы­реки, испускает последние вздохи. Отцы города и архитекторы не разглядели этого. Они спокойно взирают, как уродуют памятники наглые арендаторы. Успенский собор в кремле превращен был ими в склад бумаги, а сейчас там лежат лодки ДСО «Спартак». Спортсмены в прошлом году принесли сюда лодки на зиму, а заодно решили взломать чугунный пол. Жертвой их разбоя стали захоронения по внутреннему периметру стен этого древнего в своей основе сооружения. Собор был отреставрирован недавно, но это только ширма. Реставрация лишь слегка коснулась его. По существу, был произведен косметический ремонт, и не более. Деньги же, как сказал сторож, поделили все, кто кормился от этого старинного очага культуры.

Па Пятницких воротах был всполошный колокол, в который били при подходе врагов к городу. Теперь его нет. На звоннице рядом с Успенским собором не осталось ни одного колокола. Можно пройти по всему городе, и нигде не увидишь колоколов. Нет колоколов и на красивой, но сильно пострадавшей от варварства колокольне Старо­Голутвина монастыря. Этот монастырь, основанный в 1374 году преподобным Сергием Радонежским, мог стать великолепным центром туризма. Он стоит при впадении Москвы­реки в Оку.

В Старом Бобреневе — монастырь XIV — XVIII веков: на колокольне нет ни одного колокола. В Рождественском соборе и в Федоровской церкви нет ни окон, ни дверей (уцелели решетки). Внутри хранят удобрения.

Никанор Андреевич Дымов, 80 лет, показал место, где, по преданию, Дмитрий Донской делал смотр войскам, идущим на Куликово поле.

О Владимире Ивановиче Малышеве — человеке, посвятившем жизнь изучению и собиранию древнерусской книги, сейчас, пожалуй, знают все, кому дороги памятники Отечества. Меня с ним свел Д. М. Балашов. Без В. И. Малышева даже не мыслю своего сборника.

Я давно послал ему письмо, но он был в командировке в старообрядческом Пустозерске. Место в сборнике для В. И. Малышева зарезервировал и потому рад был получить от него весточку:

Работа над сборником шла полным ходом, но тут случилась накладка. Д. С. Лихачев, доработав свою статью «Четвертое измерение архитектуры» (опубликованную в «Литературной газете» 10 июня 1965 года), прислал ее на мой служебный адрес — в Научно­методический совет по охране памятников (НМС) Министерства культуры СССР. К статье была приложена записка:

Как и положено, вся почта попала на стол председателя НМС, который тут же потребовал от меня письменное объяснение. Дескать, на каком основании я заключил договор на сборник, не поставив в известность руководство Министерства и Научно­методического совета. Я объяснил, что сборник не является моей плановой научной работой в НМС и я волен заключать договор на свою творческую работу, какой сочту нужным. Председатель НМС (бывший помощник К. Е. Ворошилова) немедленно доложил о моем сборнике министру Е. А. Фурцевой. Словом, пошла писать губерния.

Пароль всех верноподданных остается прежним: как бы чего не вышло. И доколе же это будет?