Вожак с гордой осанкой и огромными закругленными рогами взлетел на камень и застыл. Издалека он был похож на бронзовую статуэтку.

Чуткий слух его улавливал малейший подозрительный шорох. Внизу на лужайке паслось стадо – несколько десятков самок с ягнятами и молодняк.

Каждое утро семейство вместе с вожаком поднимается вверх по склону, пощипывая траву. Солнце показалось на гребне и бараны за ним… Поднимаются всё выше и выше. Когда первые тени обозначатся под скалами, животные спускаются на водопой. К роднику или ручью. После водопоя они снова бредут вверх. Теперь можно и передохнуть. Архары рассыпаются поодиночке и ложатся под козырьком гранитных отщипов. Отдохнув, они опять спешат к водопою. И пасутся уже поблизости воды. До первых звёзд. Здесь же устраиваются на ночлег.

Когда­то итальянский купец Марко Поло, проходя с караваном через Памир, первым из европейцев увидел дикого барана. С тех пор его называют еще: «Памирский архар Марко Поло».

Но вот вожак насторожился. Весь обратился в слух. Нервно застриг ушами. Где­то справа покатился камушек. Снежный барс! Архар тревожно стукнул копытами. Всё стадо моментально сбилось в кучу. И в ту же секунду, вытянувшись цепочкой, ринулось к спасительным скалам. Только острая галька брызнула по сторонам.

Редко кому удаётся подойти к архарам, обмануть их…

Недаром образцом настоящего рыцарства среди животных памирцы считают «каменного барана».

Местный охотник Акмаль рассказывал мне, как на горной тропе раненый самец­архар, прикрывая собой самочек, пропускал их вперёд к спасительным скалам. И только, когда последняя самочка скрылась за гранитной глыбой, вожак зыркнул в сторону далёкого стрелка и, разбрызгивая задними копытами мелкую гальку, помчался вслед за стадом.

Перед таким благородством животного и у самого беспощадного охотника дрогнет сердце. Именно так и произошло тогда. Второго выстрела не последовало.

«Зубр!» – воскликнет всезнайка. И ошибётся. Это всё­таки… як.

Як водится в горах на отчаянной высоте рядом с вечными снегами. В долине он чувствует себя плохо. Як – одно из древних животных. Люди не только охотились на него, но и приручили. Одомашненный як служит человеку. Мясо употребляется в пищу. Молоко у него очень жирное. А из шерсти яка вяжут носки. Горный богатырь может перевозить на себе в труднодоступных местах тяжести. Пройти там, где не пройдёт ни одна машина. Памирцы на нём ездят на базар, в гости друг к другу. Весной он помогает крестьянам возделывать каменистую почву. Навоз его является хорошим удобрением, им же, подсушив, топят глиняные печи. Як совсем не привередлив. Ему не строят сараев, не заготавливают кормов, как другим животным. Даже в самые снежные зимы як добывает себе корм сам.

Однажды в горах Памира я увидел полудикого яка. Он лежал в сугробе снега под высокой скалой. Я хотел подойти к нему, но як в мгновение ока вскочил, подняв снежную пыль, и затрусил в горы. Только недовольное хрюканье шло от него. Бык отдыхал, а я потревожил его своим появлением. Хорошо, что не пошёл следом. И правильно сделал. Местные жители сказали: нет ничего страшнее разъяренного яка.

Иду я, иду по долине – горами любуюсь, рассветом, вон как солнце лупит из­за скалы. Кругом камни – маленькие и большие. То ли весенний поток их сюда приволок, то ли землетрясение… Между камней щетинки сухих трав, колючки. Лето в зените, и всё уже выгорело. Место пустынное, гиблое. И только я подумал об этом, как впереди метрах в пятидесяти вылетел заяц. Видно, у него там была лёжка.

Вскочил и дал стрекача. Я только заметил, как он свои длинные уши плотно прижал к спине, чтобы воздух не «тормозил» и не задевали растения.

Это был старый заяц, опытный. Молодые обычно стараются затаиться, поэтому подпускают человека близко.

«И чего, дурашка, испугался? – улыбнулся я. – У меня и ружья нет. Вместо него – фотоаппарат». И то я им не успел воспользоваться.

Очень уж встреча оказалась мимолетной.

Этого зайца местные охотники называют толаем, песчаником. Он любит пустынные места, высоко поднимается в горы. Поэтому природа подарила ему свою окраску – песчаную. Не сразу разглядишь зайца­толая среди песка и камней. Хотя и похож он на нашего русака, но намного меньше и ростом, и весом.

Зайц­толай мало пьёт воды, но всё­таки любит селиться неподалеку от родников и ручьёв. Питается он кустарниками, травами, веточками полыни, корнями, луковицами, выкопанными в земле.

В суровые зимы зайцев­толаев на Памире бывает мало, а в тёплые – их можно встретить повсюду.

Наша палатка находилась в долине под могучей чинарой. Отсюда мы с рассветом уходили в горы на полевые работы, сюда же вечером возвращались на отдых.

Однажды на южном склоне мы подстрелили архара. Тушу разделали тут же, и мясо понесли в лагерь. Спускаясь по тропинке метров через двести, мы остановились передохнуть. Я по привычке взял бинокль и стал осматривать место недавней охоты. Над брошенной шкурой и кишками кружились хищные птицы. Некоторые уже, толкая друг друга, рвали дармовую добычу.

Последними прилетела стая огромных птиц. Когда­то я видел их в зоопарке. Это были ближайшие родственники грифов – бородачи­ягнятники. Они с большой высоты «падали» вниз. Приземлившись, с полураспущенными крыльями, ковыляли к добыче. Теперь уже более слабые птицы, оттесненные в стороны, довольствовались только случайными кусочками, что отлетали из­под клювов прожорливых грифов. А они старались глотать пищу целиком. И в этом их усердии не было предела.

– Отдохнули, пора и домой, – прервал мои наблюдения приятель.

Многие думают, что эти небесные «великаны» безобидны. Этакие птичьи тюфяки… Но так ли на самом деле? Сторож термезского зоопарка мне рассказал, как один посетитель старался просунуть в ячеистую металлическую клетку грифа мясной пирожок. Птица приняла угощение, но вместе с ним как бритвой, срезала острым клювом полпальца у сердобольного мужика. Пришлось вызывать скорую помощь. Так «отблагодарил» за доброту хищник.

Однажды вечером наша кашевар Тоня заглянула в палатку и воскликнула:

– Поглядите, ребята, кто к нам пожаловал!

Мы, понятно, выскочили наружу. Смотрим, неподалеку от чинары, в метрах двадцати стоит огромная птица. Переминается с ноги на ногу. Какая­то нахохленная, помятая…

– Гриф, – удивился я. – Бородач­ягнятник. Собственной персоной пожаловал!

– И что ему, интересно, надобно у нас?

– Нет, братцы, птица так просто не подойдёт сама к человеку…

– Может, кто­то её ранил?

Мы двинулись навстречу незваному гостю. Гриф не повернул обратно в горы, не попытался взлететь или отбежать от людей. Ему явно нездоровилось. Мы без труда взяли птицу за крылья и подвели к палатке.

Наш изыскатель Анатолий Степанович, к счастью, по первой профессии оказался ветврачом. Он без труда нащупал в зобу у птицы кость. Зато вытащить её пришлось с великим трудом. Целый час мы «ассистировали» нашему Айболиту, пока тот с помощью железных крючков и плоскогубцев не извлёк – сантиметр за сантиметром – на свет злополучную кость. То ли домашней козы, то ли овцы… Размером со сковородную ручку. Хорошо ещё, что «пациент» оказался послушным, не выказывал сопротивления.

Бородача мы оставили в лагере. Не выгонять же большую птицу. Дня через два гриф полностью пришёл в себя. Ел всё, что предлагалось с общего стола. Птица приобрела лоск, былую силу и могучесть. Иной раз делала вид, что защищается, если кто­либо приближался к ней. Однако явных агрессивных намерений не наблюдалось. Понимала, видимо, кто её спас.

А я иногда любовался закатно­бурым оперением грифа, его длинными узкими крыльями, клиновидным хвостом. Но особое внимание привлекал массивный роговый клюв, под которым красовалась «борода» из жёстких щетинистых перьев. Поэтому, наверно, грифа и назвали бородачом­ягнятником.

Когда гриф полностью выздоровел, мы отвели его поближе к скале. Тяжёлой крупной птице с земли даже с разгона подняться трудно. Ей обязательно нужен обрыв.

Вот бородач­ягнятник короткими шажками подковылял к скале. Оттолкнулся и… полетел, полетел!

Круг за кругом, набирая высоту, он, словно, не хотел с нами расставаться. Да и нам тоже. За короткое время мы успели подружиться и привыкнуть к нему.

По­разному называют этого зверя: «Снежная кошка», «Белая молния», «Бриллиант гор»… И все названия в итоге оказываются правильными.

А вообще настоящее имя его – снежный барс. По­местному – ирбис. И живёт он у самых снеговых вершин, вдали от селений и человека. Увидеть этого зверя в горах не просто. Особенно среди снегов и камней. Так постаралась природа, разукрасив его шкуру под «себя».

Охотится в основном ирбис на диких горных козлов и баранов. Крадётся к ним бесшумно, стелясь по земле. Подкравшись к животным, стремительным броском – «белой молнией» сбивает выбранную жертву. Прыжки хищника достигают до семи метров и более.

Однажды знакомый чабан рассказал мне, как снежный барс в азарте погони когтистой лапой сшиб барана, да не рассчитал. Они вместе полетели в ущелье. Видимо, ирбис был молодой. Когда чабан спустился вниз посмотреть, что сталось с «детьми гор», над ними уже кружилась стая сипов.

В бескормицу – в особо студёные зимы – ирбис иногда спускается в долину. Нападает на мелкий домашний скот: голод – не тётка.

Лежку снежный барс делает где­нибудь под козырьком скалы. И обязательно с южной стороны. Чтобы меньше дуло. В поисках ночлега может забраться в пустующее гнездо орла.

Уши у ирбиса округлённые, по матовой ворсистой шкуре щедро рассыпаны дымчатые колечки. Глаза зелёные, как аметисты.

Ну чем не «бриллиант гор?» Не будь его, и снежные вершины Памира сразу бы потускнели, стали бы не «живыми».

Поднимешься на вершину. Сядешь на камень. Оглянешься – а вокруг тебя одни горы. Обветренные скалы, валуны, пещеры… Сплошное безмолвие. Неужто, всё вымерло? Даже холодок проникает к сердцу. И вдруг от острой скалы, из­за которой брызнуло солнце, раздаётся звучное и сочное:

– Ке­ке­лек!

С другой скалы повторят:

– Ке­ке­лек!

И – с третьей:

– Ке­ке­лек!

Десятки звонких колокольчиков рассыпается окрест. И потеплеет сразу внутри и вокруг. И поймёшь, что ты не один среди обветренных гранитных истуканов. И самому петь захочется:

– Ке­ке­лек!

Так перекликаются петушки горных куропаток. Их называют ещё каменной птицей. А местные жители – кекликом. Догадались, почему?..

– Ке­ке­лек!

Кеклик очень красивая птица. Особенно в лучах утренней зари. Грудка его похожа на матросскую тельняшку. Шею окаймляет тёмный воротничок. А слегка крючковатый клюв – розовый, как гранатовое зернышко.

Кеклики – летуны плохие. Зато скачут по гранитным плитам, как акробаты. Никто не угонится – ни ласка, ни лиса.

Горные куропатки питаются семенами трав, барбарисом. В мае­июне выводят птенцов. В гнезде могут быть от десяти до восемнадцати пушистых живых комочков. Через день они уже бегут за мамой. Если клушка почувствует тень хищника, малыши по её крику тут же рассыпаются на поляне и превращаются в «камушки». Попробуй разглядеть их среди настоящих камней! Такие же серые и коричневые.

Взрослые кеклики очень любопытные. И больше всего любят яркие цвета. Охотники­браконьеры часто пользуются этим. Возле родников, куда птицы тянутся на водопой, они выставляют щиты с красными, жёлтыми, зелёными лоскутками… Иногда доверчивые птицы собираются около них стайками, вертят изящными головками: а это что?.. И тут раздаются предательские выстрелы.

Студёные зимы и глубокие снега – для кекликов настоящее бедствие. Многие птицы гибнут. А те, что уцелеют, слетают в долину. Поближе к сельским дворикам.

Один таджик поведал мне такую историю. Проснулся он как­то утром от шума. В курятнике поднялся ужасный переполох. Неужели шакал или хорёк?.. Наспех оделся, схватил ружьё и выбежал во двор. Смотрит, а в курятнике красноклювый кеклик. Гоняется крепыш за… петухом!

Петушки­кеклики драчливые. Я не раз видел на Кулябском базаре, как они дрались. Растелят хозяева птиц прямо на земле цветастый коврик и пускают друг на друга пернатых драчунов. Только пух крохотной пургой вздымается. А над головами болельщиков смех, улюлюканье висит! Часто на птиц ставят денежные ставки.

Во многих дворах памирцев с ранней весны до поздней осени на шпалерах виноградников висят большие плетёные клетки, а в них – красавцы­кеклики.

– Ке­ке­лек!

Услаждают слух своих хозяев, а те им в награду – горсть пшена или маковых зерен: пусть поёт громче, чем птица соседа!.