Вологодский краеведческий музей, пожалуй, один из самых богатых областных музеев страны. Раздел древнерусского искусства настолько обширен и разнообразен, что не идет ни в какое сравнение с пермским музеем. Основы вологодской культуры заложены Великим Новгородом. В запасниках музея несколько сот скульптур, но музейщики говорят, что они уступают пермским. Я в этом сомневаюсь.

Самая знаменитая святыня в краеведческом музее — «Зырянская Троица» (XIV век) из Троицкой Вожемской церкви Яремского уезда Вологодской губернии письма преподобного Стефана Пермского.

Около полудня маленький речной пароходик, натужно пыхтя и шлепая плицами по воде, отвалил от пристани. Весь день плыли по рекам Вологде, Сухоне и каналу. Повсюду, куда хватал глаз, виднелись копны и скирды свежескошенного сена.

На реке все живет своим особым ритмом. Медленно идут по узкому фарватеру баржи, барки, пароходы. Никто никуда не спешит. Благодать, не то что в Москве. Люди добрые, не торопливые в движениях и речи. Хорошо. Воздух пахнет смолой от сплавляемого леса. Свежо. Вольно дышится.

У шлюза № 7 заходящее солнце ударило красными мазками (цветом как ван­гоговские виноградники) по белым стволам берез и перилам ограды. Вздрогнули лебедки, открывающие ворота, и мы мерно поплыли вперед. Одинокая чайка, лениво взмахивая крыльями, проводила нас до первого сигнального столба и тяжело, устало села на него. День кончился. С берега пахнуло дымком ночных рыбацких костров. На луга пал туман, белесый, как старческая седина праотцов Феофана Грека.

В селе Чирково рядом с Усть­Кубенским на высоком холме — белая пятиглавая церковь­красавица с трехъярусной колокольней. Воды — с трех сторон. Вид едва ли не лучший за всю мою летнюю поездку.

Все затихло в ожидании чего­то большого, радостного. И мы не обманулись. С первыми лучами солнца, как будто это было предусмотрено расписанием, пароходик круто обогнул мыс, и перед нами возникла сказочная картина Кирилло­Белозерского монастыря. Вода вплотную подступает к изрытым временем валунам, положенным в основание прибрежных башен. Спокойствие, величавость и редкостное слияние с окружающей северной природой — вот впечатление, которое надолго сохранится в памяти об этом древнем архитектурном ансамбле. Про него правильнее сказать, что он не стоит на берегу озера, а как бы вырастает из его вод. «Место же оно, идеже Кирилл вселися, — засвидетельствовал летописец, — мало и кругло, но зело красно, всюду, яко стеной, окружено водами».

Кирилл был монахом московского Симонова монастыря, учеником преподобного Сергия Радонежского. В 1397 году в глуши лесов Белозерского края он основал монастырь, которому суждено было стать одним из крупнейших форпостов Православия на Севере. Верное союзничество с Москвой и важное стратегическое положение помогли накоплению огромного богатства, позволившего монастырю вести невиданное по тем временам каменное строительство.

Существующий ныне архитектурный ансамбль создан в основном за два столетия — с конца XV до конца XVII века. Первой каменной постройкой обители был Успенский собор (1497), поставленный на небольшом возвышении. Он стал центром монастырского комплекса. Согласно летописи собор всего за пять месяцев был выстроен талантливым мастером Прохором «сотоварищи» — двадцатью каменщиками и стенщиками Ростова Великого.

Когда в середине XVI века был открыт торговый путь в Англию и Голландию через Белое море, значение монастыря как крепости, стоящей на развилке водных путей из Москвы к Заонежью и Северной Двине, к Архангельску, усилилось. Трижды приезжал сюда Иван Грозный, всякий раз делавший большие вклады в монастырь. К концу XVI века на эти деньги были возведены каменные стены и восемь башен так называемого Старого города, протянувшиеся на 1100 метров. В начале XVII века на долю крепости выпали суровые испытания. Несколько раз отряды польских интервентов пытались приступом взять твердыню, но все их попытки были отбиты благодаря мужеству защитников. Спустя полвека по указу царя Алексея Михайловича в Кирилло­Белозерском монастыре были сооружены стены и башни Нового города. Однако построенная чудо­крепость так никогда и не испытала осады.

Лучше всего памятники архитектуры Кириллова монастыря смотрятся в солнечный день, какой выпал именно сегодня. Рисунок каменных украшений читается предельно четко. Небольшой келарский корпус XVII века с асимметрично расположенными наличниками окон благодаря игре света и тени выглядит празднично нарядным. Под лучами солнца оживают и орнаментальные пояса самой красивой Глухой (Котельной) башни XVI века, в декоре которой без труда можно угадать элементы псковского зодчества. Фасад небольшой больничной церкви Евфимия (1653) — образец сложившихся традиций зодчих Кирилло­Белозерского монастыря. Здесь каждая деталь словно вылеплена рукою талантливого скульптора, каких — раз, два и обчелся в самой Москве.

Я уже немало поездил и побродил по Руси. Положа руку на сердце скажу, что впечатление от Кириллова едва ли не самое сильное из всех моих паломничеств по святым местам. Недосягаемо сияет лишь Троица.

Дорога от Кириллова до Ферапонтова идет увалами среди непаханных, заросших полей. Справа и слева от извилистого проселка блестят огромные блюдца озер. Они­то и придают неповторимость ландшафту. Поистине — благословенный край. Трудно представить места более красивые. Не случайно новгородцы когда­то облюбовали Русский Север. Кругом море цветов — ромашки, васильки, иван­чай: пчелы, шмели жужжат. Видать, радуются богатому медосбору. Иду и в первый раз за отпуск песню запел. На душе светло и радостно. До Ферапонтова — 18 километров душевного покоя и счастья. Прохожу Долгоозерко, Святое, Окуловское, Бородавское, наконец выхожу на берег Ферапонтовского озера. За ним как сказочный град Китеж высится знаменитый Ферапонтов монастырь.

— Дедушка, сколько тебе лет? — спрашиваю старого рыбака.

— С пятком 80.

Познакомились. Андрей Маркелович Маркелов из деревни Филиппово. Всю жизнь косил, пахал, хлеб сеял, воевал.

— А пензию дают всего двенадцать рублей. Эх­ма... Ты­то куда? Никак, паломник?

— Угадал.

— Раньше, бывало, как ударит ферапонтовский колокол, на всех озерах людей проймет, рука сама так и тянется перекреститься. А нынче шабаш, немота.

Монах Ферапонт пришел на Белоозеро из Москвы вместе с Кириллом в 1397 году. Оба и основали обители, которым суждено прославиться по всей Руси. Ферапонтово по своей величине намного уступает Кирилло­Белозерскому монастырю, но в нем есть то единство архитектурного ансамбля, которое вызывает особо возвышенное настроение. Монастырь стоит на горе. Место живописное. Весь комплекс как­то сбит в единое сооружение с массой переходов. Представляю, какое благостное ощущение испытал Дионисий, когда в 1505 году приехал сюда с сыновьями расписывать собор Рождества Богородицы.

Росписи собора стоят в ряду гениальных творений человечества.

Когда, войдя в храм, постоишь и осмотришься, то становится светло на душе от золотистой теплой гаммы росписей на бирюзовом фоне. В образах, созданных Дионисием, нет и тени трагичности, напряженности, как, например, у Феофана Грека. Скорее, в них можно видеть продолжение рублевской традиции. Покоряют мягкость, плавность рисунка, округлость форм, благородство колорита. Все дышит спокойствием и умиротворенностью. Люди, смотрящие со стен, добры и величавы. Проходит час и другой, а я не могу налюбоваться увиденным, медленно обхожу весь собор по кругу. Над северной дверью по слогам читаю полуистершуюся надпись: «...а писцы Дионисий иконник со чады. О Владыка Христе, Царю всех, избави их, Господи, мук вечных». Надписи этой более четырех с половиной веков.

Дождавшись во дворе, когда реставратор Николай Гусев закончит свою работу в соборе, подошел к нему. Мы познакомились. В течение уже нескольких лет он делает для музеев копии с фресок. Без труда можно понять: он осенен местной благодатью. Лицо и взгляд мягкие, добрые, движения плавные, неспешные. Смотрит он, правда, как­то поверх тебя, избегая прямого взгляда. Такой взгляд мне приходилось видеть у монаха в Троице­Сергиевой лавре — не от мира сего.